Её звонок

Старая кухня в хрущевке на окраине города до сих пор иногда снится мне. Облезлая клеенка, запах дешевого растворимого кофе и сигарет «Прима», которые мы курили с Леной, высунувшись в форточку. В этой хрущёвке прошло моё детство и юность. Нам было по шестнадцать, когда я и моя соседка, моя одноклассника, вдруг поняли, что мы совсем не друзья. Она мне слишком нравится, как девушка. Просто к подружке не испытывают те нежные чувства, что я испытывал к ней. А потом выпускной в школе. Я остался в родном городе, а она поехала учиться в Питер.  У нас не было страха перед завтрашним днем, мы верили, что будем переписываться, перезваниваться, встречаться во время каникул. Мир казался чистым, как белый лист, и «голым» — лишенным всех тех условностей.
Я помню её глаза в вечер перед отъездом Лены в Питер. В них была такая пронзительная нежность. А потом — вспышка, безумие, страсть, от которой дрожали стены. И первая близость. Первое познание друг друга, как мужчина и женщина. Мы были как два оголенных провода, замкнутых накоротко. Нам не нужно было ничего, кроме этого электричества, между нами. Мы клялись, что так будет всегда, что мы никогда не станем «такими, как они» — скучными, расчетливыми, серыми.
Но…
На первом курсе института у Лены случилась любовное безумие со своим однокурсником – сыном ленинградских интеллигентов.   Она даже прислала мне письмо с приглашением на свою свадьбу. Я до сих пор не понимаю, было ли то приглашение издевательствам над моими чувствами, или ей извинением, что наши слова в последний наш вечер остались лишь словами.
Годы пролетели унося с собой ту легкость юности и боль от того, что она выбрала не меня. Я не заметил, как начал строить стены. Сначала, чтобы защитить себя, потом, чтобы отгородиться от хаоса. Карьера, статус, счета в банке, выверенные маршруты. Теперь у меня есть границы, за которые я не пускаю никого. Мой опыт стал моим оплотом, но, боже, как же этот оплот давит на плечи. Были в моей жизни женщины, даже был недолго женат. Вот только любви не было.
Я давно забыл имена тех, с кем мы тогда дружили, забыл лица тех женщин из моей жизни, забыл даже вкус того дешевого вина. Горечь клятв, данных в семнадцать лет, давно выветрилась, сменившись холодным, трезвым взглядом на жизнь. Я стал мастером компромиссов.
Сегодня вечером я сижу в своем кабинете, ибо нет желания ехать в свою, но холодную и неуютную квартиру.  Я вообще часто так засиживаюсь в офисе. За окном — огни ночного города, которые я когда-то мечтал покорить. У меня есть ныне всё, о чем можно мечтать в сорок три года. Но в тишине этого дорогого, стерильного пространства я остро, до спазма в горле, чувствую необъяснимую пустоту.
Я посмотрел на свои руки — ухоженные,  белые и мне захотелось их испачкать. Мне так сейчас хочется сорвать с себя этот пиджак, этот статус, эту броню из «трезвых взглядов». Я хочу снова стать тем мальчишкой, который не знал, что такое «завтра», и жил только «сейчас».
Да! И я хочу быть любимым. Ведь ни одна женщина, бывшая в моей жизни, меня не любила. Хочу быть любимым не так, как любят сейчас — с оглядкой на комфорт и социальный статус. Я хочу той, прежней любви моей юности— безумной, разрушительной, незабвенной. Я хочу снова почувствовать, как внутри меня что-то взрывается, как сгорают все мои границы, как мир снова становится чистым и голым.
Увы! Я знаю, что время нельзя повернуть вспять. Я знаю, что опыт не вычеркнешь. И тут меня осенило: «Может быть, это просто начинается старость?»
Но я гоню мысль о старости. Сам семя убеждаю, что это просто вечный, неутолимый голод по настоящему чувству, которое не знает границ.
Телефон на столе завибрировал, нарушая тишину кабинета. Я вздрогнул, словно пойманный на месте преступления. На экране не высветилось имя. Просто набор цифр. В этот час, в этой стерильной тишине, звонок казался чем-то инородным, почти мистическим. Я не хочу отвечать незнакомому номеру. Вызов прервался, но через пару секунд повторился, и я ответил.
— Алло? — мой голос прозвучал хрипло, непривычно для меня самого, привыкшего к четким, выверенным интонациям деловых переговоров.
Но звонящий молчал. Слышалось лишь тяжелое, прерывистое дыхание. А потом тихий, почти неразличимый смешок, от которого по спине пробежал холод. Этот звук я не слышал двадцать шесть лет, но узнал бы его из тысячи. Он был как трещина на идеальном стекле моей жизни.
— Ты всё еще куришь «Приму»? — спросил женский голос.
Я замер, сжимая трубку так, что побелели костяшки пальцев. Мой «трезвый взгляд» на жизнь, мой опыт, мои границы — всё это в одно мгновение превратилось в труху. Я не спросил, откуда она узнала номер, не спросил, где она была все эти годы. Я просто почувствовал, как в груди, там, где давно поселилась холодная пустота, начинает разгораться знакомый, болезненный жар.
— Я бросил, — ответил я, и мой голос дрогнул. — Но запах... он до сих пор преследует меня.
— Значит, ты не забыл, — она снова усмехнулась. — А я думала, ты стал слишком важным, чтобы помнить о таких мелочах. О хрущёвке, о наших объятиях на лестничной площадке.
— Я помню всё, — признался я, и это было правдой. — Каждую секунду.
— Тогда выходи, — сказала она. — Я стою внизу, у входа в твой бизнес-центр. Здесь пахнет сентябрём и асфальтом.
Я не раздумывал ни мгновенья. Встал, накинул пиджак и направился к выходу. Лифт казался бесконечно медленным, а каждый этаж — целой эпохой, которую я оставлял позади.
Когда я выбежал на улицу, город встретил меня прохладой. Она стояла у фонаря – взрослая женщина, которая куталась в плащ.  Я заметил мелкую паутинку в уголках ее глаз. Морщинки в уголках её улыбающихся губ.  Но глаза. Я их узнал бы из тысяч глаз.  Она прошептала: «Юрка», и не сделала ни шагу навстречу. Она просто смотрела на меня, и в этом взгляде было всё то безумие, по которому я так отчаянно тосковал. Я подошел ближе, чувствуя, как с каждым шагом с меня осыпается шелуха прожитых лет.
— Лена, ты нашла меня, — пробормотал я, не зная, как себя вести, можно ли ее целовать.
– А ты не послал меня и вышел, – сказала она.
Я несмело протянул руку ей навстречу, боясь, что она растворится, как дым от сигареты. А она обняла меня. И я, прижав ее к себе, потянулся к её губам. В этот момент мир вокруг перестал существовать: исчезли счета, карьера, статус, мысли о старости и этот проклятый «трезвый взгляд». Остались только мы — два оголенных провода, которые сейчас замкнулись и заискрили.
Поцелуй прервался. Она с интересом смотрела в моё лицо.
— Ты изменился, — тихо произнесла она, и её рука скользнула по моему плечу, задерживаясь на дорогой ткани рубашки, которая теперь казалась мне чужой, почти маскарадной. — Ты стал солидны и каким-то тяжелым.
— Я устал быть важным, — ответил я, чувствуя, как ночной воздух проникает в легкие, обжигая их непривычной свежестью. — Я хочу просто быть.
Мы пошли прочь от стеклянных башен, прочь от освещенного проспекта, в лабиринты старых дворов нашего родного города.
— Что у тебя в жизни, кроме работы?  Семья, дети? — спросила она.
— У меня есть большая квартира, домработница, должность. Жена была. Детей Бог не дал, – рассказывал я.
– Я была замужем.  Давно в разводе. Дочь закончила институт. Живёт с парнем, —сообщила она.
Мы остановились. Она посмотрела на меня. Лена достала из кармана пачку сигарет — ту самую, с красной полосой.
–  Покурим? – спросила она.
Я лишь кивнул в ответ.
— Тогда давай как в юности, — сказала она.
Я взял сигарету. Щелчок зажигалки прозвучал в ночной тишине как выстрел. Первый вдох — едкий, терпкий, до боли знакомый — ударил в голову, вытесняя остатки рассудка. В этот момент я понял: она и я свободны, но нам не вернутся в прошлое.  Однако мы можем попробовать создавать новое «сейчас», в котором главными будут наши чувства и отношения. 
Мир вокруг начал распадаться на части, как старая кинопленка, сгорающая в проекторе. И в этом хаосе, в этом сладком, разрушительном пламени, я наконец-то почувствовал себя живым. Мы стояли посреди ночи, два человека, решивших, что лучше сгореть дотла, чем медленно тлеть в комфорте, который оказался самой страшной тюрьмой.
Взрыв случился. Не снаружи, а внутри.
– Ко мне? – спросил я Лену.
– Глупый вопрос, – ответила она улыбнувшись.
Я не стал вызывать служебную машину. Махнул рукой проезжающему такси.
Такси понесло нас по вечернему горлу. Мы сидели на заднем сиденье счастливые, взявшись нежно за руки как те семнадцатилетние Юра и Лена.