Люди или нелюди. О Владимире Тендрякове

      В студенческие годы я увлекся творчеством советского писателя Владимира Тендрякова. Он был популярен в Оттепель, потом иногда сталкивался с цензурными препонами. Поскольку мысль его развивалась весьма смело и далеко переходила негласно допустимые в советской литературе черты, приходилось писать "в стол". Потом, уже на закате СССР, через несколько лет после смерти писателя, эти произведения (среди них были и очерки, публицистика) увидели свет в толстых журналах. Подшивки журналов хранились у нас на даче. И примерно лет тридцать назад я запоем прочитал все, что у нас там было, начал читать подряд тома собрания сочинений, которые взял у друга, даже, помню, брал что-то на дом из библиотеки МГУ.
      Кстати, сейчас его, видимо, мало читают. И в интернете есть далеко не всё. Как-то не так давно я искал его произведение примерно 60-х годов, где описываются впечатления героя от концерта Гарри Гродберга. Я слышал Гродберга и на пластинках, и вживую в Большом зале консерватории. Очень хотел найти то описание концерта Тендряковым, но не помнил название произведения. Вбивал данные в системы поиска, но ничего не нашел.
      А писатель Тендряков отменный. Яркий, живой, образный, цветистый слог, психологически достоверная передача жизненных коллизий – все это увлекало читателей. Но интересны его произведения прежде всего из-за постановок важных, важнейших даже нравственных проблем. Затрагивались они и в публицистике.

***

      У Тендрякова есть интереснейший очерк "Божеское и человеческое Льва Толстого". Помню, что публиковался он в 1978-м году – к 150-летию Толстого, но написан был, судя по всему, несколькими годами раньше – на это есть указание в тексте. В этом сочинении можно выделить, говоря словами критика Михайловского, написавшего известную статью о Толстом, "десницу" и "шуйцу", т. е. исключительно важное, оставляющее след в душе читателя, заставляющее задуматься – и субъективное, "профанное"; глубочайшие мысли – и малозначимые фрагменты, "заполняющие" колонки статьи. Рассуждения Тендрякова о философии истории в "Войне и мире", его трактовка романа "Анна Каренина", восприятие у Толстого "божеского" и "человеческого" (и вывод о том, что человеческое важнее божеского) – это те моменты статьи, которые, конечно, представляют интерес. Какие-то его мысли справедливы, а с чем-то можно поспорить... Но любопытна работа советского писателя о Толстом отнюдь не из-за них.
      В статье присутствуют воспоминания автора, который весной (видимо, в мае?) 1942 года, голодный и уставший, проходил в составе военной части мимо Ясной Поляны, лишь за несколько месяцев до этого освобожденной от фашистов: "Деревня спала, но над нашими опущенными головами, навьюченными спинами захлебывались соловьи. И всплыла в памяти случайная фраза: «Соловьев в Нухе было особенно много...» Где эта Нуха, я не знал, но под этой Нухой погиб Хаджи Мурат. И я вслед за фразой припомнил его смерть, рассказанную Львом Толстым: большим кинжалом с двух ударов отсекли его бритую голову, ногой откатили в сторону... «Соловьи, смолкнувшие во время стрельбы, опять защелкали...». «Соловьев в Нухе было особенно много». Толстой жил не в Нухе, а в Ясной Поляне, слышал здешних соловьев, не каких-нибудь. Они вот так же выщелкивали и высвистывали над ним, как сейчас надо мной. И он, Толстой, в эти минуты обдумывал смерть Хаджи Мурата, жестокую смерть. Нас ждал фронт. Из тех, кто сейчас тащился под соловьиные коленца, выдергивая ноги из грязи, не считанные единицы, а наверняка многие скоро должны умереть. Многие из нас и скоро — это так же неизбежно, как то, что походы заканчиваются привалами. Нет, мы никогда не говорили о смерти и, пожалуй, даже не думали о ней, но наверняка каждый ощущал ее близость, носил в себе, как хроническую болезнь". Эти воспоминания и были отправной точкой важнейших рассуждений о вопросах человеческого бытия и социума, о причинах существования войны, с которой в те годы столкнулись 18-летние ребята, ровесники Тендрякова – тех размышлений, которые когда-то занимали и самого Льва Толстого. И именно они подводили к главному выводу, который так интересовал автора, – выводу о сущности человеческой природы как таковой: "Но много лет спустя, когда были залечены раны, нанесенные войной, мир снова зашумел о войне термоядерной. Всем открылось — как непрочно бытие на планете, поющие соловьи могут смолкнуть вместе с гибелью мятущегося человечества. Самый страшный враг живого, враг человека — сам человек!"

***
      Тезис о человеке как враге живого и размышления о сущности подлинно человеческого в нас, проявляющегося в разных жизненных ситуациях, получили отражение в цикле очерков "Люди или нелюди", созданном в 1975-1976 годах. Произведение живое, правдивое, слишком откровенное для брежневских времен. Опубликовано оно было через несколько лет после смерти автора в 1989 году.
      В этом сочинении много ярких примеров из жизни и размышлений, но основа замысла строится на двух эпизодах. Это воспоминания автора о пленном немце, которого приютили в землянке под Сталинградом советские солдаты, и его мучительной смерти от рук тех же самых солдат, недавно деливших с ним кров и пищу. И воспоминания о пребывании в Китае в 1950-е годы, восторженном приеме советских туристов, которые контрастируют с описаниями зверств наступившей чуть позже эпохи культурной революции.
      Особенно потряс Тендрякова, тогда 19-летнего юношу, случай с пленным немцев. Любопытно, что в ходе эссе он несколько раз возвращается к этому эпизоду, задавая самому себе (и читателям) вопросы о причинах произошедшего и о том, что представляют из себя те люди, которые это сделали. Применяя антитезу, писатель показывает полярность не только произошедших на его глазах событий, но и своих впечатлений, ощущений мира и окружающих людей. Эпизод с пленным 18-летнем немцем, нашедшим приют в землянке советских солдат – в то время, когда рядом люди уничтожали друг друга в огромных количествах – описывается Тендряковым как миро- и жизнеутверждающая картина, символизирующая единство людей и торжество подлинно человеческого в человеке. Автор пишет, что он пережил "редкостно прекрасное чувство любви. Нет, не к женщине, не к отдельному человеку, а к людям вообще. Просто к людям за то, что они добры к друг другу, душевно красивы". На другом полюсе – тихий ужас от жестоко казненного на глазах у всех немца. Обычно богатый на слова и яркие описания Тендряков еле-еле выдавливает из себя одну фразу, одно предложение для воспроизведения на бумаге этой ужасной картины: "Давился в крике Вилли". Этот лингвистический минимализм как будто бы подчеркивает неестественность и бесчеловечность происходящего.
      В связи с этим и другими эпизодами у автора рождаются отнюдь не досужие размышления о сущности человеческого в человеке, о  гуманном начале и о путях преодоления противоположных качеств, также проявляющихся в тех или иных жизненных ситуациях. Затрагиваются и весьма сложные для решения вопросы о взаимозависимости личности и социума, о возможностях и путях морального совершенствования человека. Эти вопросы "вечные", их задавали мыслители на протяжении тысячелетий, высказывая самые разные мнения, но однозначного ответа на них не нашли. Между тем постановка их очень важна – не только с теоретической, но и самой что ни на есть практической стороны. Ведь речь идет о будущем человечества, которое вполне может подойти (или уже подошло) к грани самоуничтожения.

***
      "Люди или нелюди" вышли в свет в 1989 году. Тогда в журналах публиковалось много запрещенных ранее произведений, меняющих сознание советских читателей, их мировоззрение. Кое-кто предполагал, что само обнародование этих текстов способно изменить к лучшему и наших граждан, и общество в целом. В реальности 90-е годы обернулись отнюдь не улучшением нравов и осознанием важности гуманистических идеалов. Та эпоха показала, что само декларирование идей, пусть даже самых правильных и справедливых, не способно дать практический эффект, сразу повлиять на общественную сферу. Видимо, нужно нечто большее. Движение по тому пути, который проделал сам Тендряков: личное осознание и осмысление проблем и жизненных коллизий. Без соучастия личности как таковой, каждого отдельного человека, надеяться на изменения бессмысленно. Лев Толстой, к наследию которого обращался автор, в финале статьи "Что такое религия и в чем сущность ее?" прекрасно отразил саму суть идеи духовного преображения личности: ""Душа человеческая есть светильник Бога", говорит мудрое еврейское изречение. Человек есть слабое, несчастное животное до тех пор, пока в душе его не горит свет Бога. Когда же свет этот загорается (а зажигается он только в душе, просвещенной религией), человек становится могущественнейшим существом мира. И это не может быть иначе, потому что действует тогда в нем уже не его сила, а сила божья". С одной стороны, "слабое, несчастное животное". а с другой – "могущественнейшее существо мира", вот именно такой диапазон возможностей человека рисует Лев Толстой. И сама история, и примеры из жизни, приведенные в очерке Тендрякова, прекрасно иллюстрируют этот диапазон. Очевидно, нет метода, способа, инструкции преодоления и частных жизненных, и глобальных исторических проблем, которые существовали и будут существовать всегда. Но есть путь, уже проложенный лучшими представителями человечества. Есть представления об идеале. Есть шанс измениться. Всё зависит от самого человека.