Душелов-11. Разборки домовых

Служба шла своим чередом, какие-то шестеренки крутились. Семён выполнял особое поручение начальника, Яна пропадала у Алексея Евграфовича, проводя некие опыты. Две другие тройки двигались по городу и искали ритуалистов, беспокоящих покой змеелюдов. Артём читал архивные досье и по чуть-чуть всё глубже погружался в тему Особой жандармерии. Вечером он привычно пришел домой, ужинал и пил чай, с удивлением отмечая отсутствие Ивана — его домовика, привезенного из Краснодара.

Квартира была непривычно тихой — без колких словечек и ворчания Ивана. Сначала Артём думал, что домовик просто где-то прячется, обиженный на что-нибудь, но когда тот не отозвался даже на тихий, почти про себя сказанный зов: «Иван, ты тут?» — внутри что-то неприятно ёкнуло.

К полуночи дверь кладовки скрипнула, и оттуда, ссутулившись и стараясь держаться в тени, выполз Иван. Один глаз у него был подбит, кожа вокруг посинела, а на щеке виднелась царапина. Он шмыгнул носом, покосился на Артёма и сделал вид, будто ничего особенного не случилось.

— Чего смотришь? — буркнул он, пытаясь проскочить к батарее, где обычно грелся. — Пройду, чай налью…

— Стой, — спокойно, но твёрдо сказал Артём. — Рассказывай.

Иван замер, почесал затылок, потом тяжело вздохнул и сел на табуретку, осторожно касаясь синяка.

— Да чего там… — протянул он. — Фома этот, местный квартирный, с самого начала меня невзлюбил. «Ты, говорит, пришлый, тебе тут не место». А я терпел. Ну, подумаешь, вещи прячет, пыль нарочно по полкам пускает… Я ж не скандалист.

— А сегодня? — Артём пододвинул к нему кружку с тёплым чаем. Иван благодарно кивнул и сделал глоток.

— Сегодня они вдвоём были, — признался он уже тише. — Фома и квартирный из соседнего дома, Акинфий. Выманили. Сказали, мол, в подвале домовой старый, помощи просит. Ну, я и пошёл… А они там. И… ну, побили.

Артём сжал кулаки, но постарался не выдать гнева — знал, что Иван терпеть не может, когда его жалеют или бросаются мстить за него сгоряча.

— Ты почему молчал? — спросил он уже мягче. — Я бы… что-нибудь придумал.

— А что придумаешь? — горько усмехнулся Иван. — Это не бандиты, не призраки. Это домовые. У нас свои порядки. Тут не в полицию пойдёшь, не в ОЖ заявишь: «Моего домовика избили». Да и стыдно было. Я же вроде как хранитель, а тут… как мальчишка.

Артём молча достал из шкафа маленькую жестяную коробочку, где хранил старые фамильные мелочи. Там же лежал небольшой складной нож с зелёной ручкой — тот, что помог отыскать убитого грибника, а потом и упокоить его вместе с убийцей. Артём вытряхнул содержимое на стол, взял нож и протянул Ивану.

— Держи, — сказал он. — Пусть будет у тебя. Не для драки. Просто… пусть вещь, которая меня помнит, будет рядом. Говорят, нож, даже в кармане или под подушкой, добавляет уверенности и убирает страх.

Иван покрутил нож в руках, потом сунул его за пазуху, туда, где у домовых обычно держится самое дорогое, и снова вздохнул — уже не тяжело, а будто с плеч гора свалилась.

— Ладно, — буркнул он. — Пусть будет. Только ты… не вздумай теперь из-за меня на Фому войной идти. Он хоть и вредный, да свой. Тут так устроено: пришлый — значит, лишний, пока не докажешь обратное.

Артём хотел было возразить, но прикусил язык. Иван был прав: в мире домовых сила мерилась не кулаками, а уютом, теплом и тем, сколько ночей подряд в доме никто не просыпался от холода.

На следующее утро Артём ушёл по делам «Особой жандармерии», а Иван остался в квартире. Синяк уже пожелтел, царапина подсохла, но обида никуда не делась. Иван ходил по комнатам, трогал пальцами тёплые места — спинку стула, край подоконника, дверцу шкафа — и хмурился. Дом был их с Артёмом, хоть и временный, но пускать в него чужую злобу он не собирался.

Ближе к полудню в коридоре что-то скрипнуло, и Иван замер. Он знал этот звук: так Фома открывал почтовые ящики, чтобы высыпать оттуда пыль и письма прямо на коврик.

— Ага, — прошептал Иван. — Опять шалит.

Он тихонько выглянул в глазок. Фома стоял у двери, ухмылялся, а рядом с ним топтался квартирный из соседнего дома — Акинфий, тот самый, что помогал его бить.

— Сейчас, сейчас, — бормотал Фома. — Сейчас я ему ещё одну пакость устрою. Пусть знает, кто тут хозяин.

И он потянулся к замочной скважине, собираясь засыпать туда соли — это у домовых считалось мелкой, но очень неприятной пакостью: соль разъедала уют, заставляла вещи скрипеть, а людей — ссориться.

Но в тот момент, когда Фома уже поднёс щепотку к скважине, из-за двери раздался голос Ивана:

— Не надо, Фома. Соль — она не только дом портит. Она и тебя изнутри ест.

Фома вздрогнул и отдёрнул руку.

— Это ты?! — прошипел он. — Ты ещё смеешь тут нос высовывать?

— Смею, — спокойно ответил Иван. — Потому что это мой дом. И я его берегу.

Соседский квартирный нервно огляделся, будто ждал, что сейчас из квартиры выскочит кто-то огромный.

— Брось, Фома, — зашептал он. — Пошли лучше к мусоропроводу, там крысы…

Но Фома не слушал.

— Твой дом?! — рявкнул он. — Да ты тут месяц живёшь! А я с сорок пятого года!

— Вот и хорошо, — всё так же спокойно сказал Иван. — Значит, ты знаешь, как тут всё устроено. Знаешь, где в стене трещина, где пол скрипит, где зимой дует. Так вот: я не хочу ломать твой порядок. Но и ты не ломай мой.

Фома замер, будто слова эти ударили сильнее кулака.

— Что ты хочешь? — буркнул он.

— Хочу, чтобы ты перестал. И чтобы твой дружок тоже. А если не можешь без пакостей — давай лучше вместе дом беречь. Тут крыша течёт, тут проводка старая… Тут работы на десятерых домовых.

Фома фыркнул, но уже без прежней злости.

— Ещё чего! Чтобы я с пришлым…

— Он не пришлый, — вдруг тихо сказал Акинфий. — Он… старается. Я видел, как он вчера пыль с люстры смахнул. Не просто смахнул, а аккуратно. И свечу на кухне зажигал не спичкой, а от углей — по-старинному.

Фома покосился на него, потом снова на дверь.

— Ладно, — процедил он. — Допустим. Но если он тут что-то испортит…

— Ничего он не испортит, — перебил Акинфий. — А если что — я первый тебе скажу.

И тут Иван сделал то, что в мире домовых значило больше любых клятв: приоткрыл дверь ровно настолько, чтобы просунуть в щель тот самый нож, который дал ему Артём.

— Держи, — шепнул он. — Тут вещь, дар, который помнит тепло. Пусть у тебя побудет. Не навсегда. Просто… чтобы ты знал, что мы не враги.

Фома уставился на нож, будто это была бомба. Потом медленно взял его, потрогал, принюхался.

— От человека, — пробормотал он. — Но не злой.

— Не злой, — подтвердил Иван.

Фома помолчал, потом кивнул.

— Ладно. Пусть будет.

И они разошлись: Фома с ножом, соседский квартирный — за ним, а Иван закрыл дверь и прислонился к ней лбом. Сердце колотилось, но не от страха, а от того, что он наконец-то перестал быть «лишним».

Вечером вернулся Артём. Он был уставшим, с тёмными кругами под глазами, но, увидев Ивана, улыбнулся.

— Ну, как день? — спросил он.

— День… нормальный, — уклончиво ответил Иван, но в голосе его слышалась гордость. — Дом на месте. Уют… тоже.

Артём посмотрел на него внимательнее.

— Ты что-то сделал, — сказал он, не спрашивая, а утверждая.

Иван пожал плечами.

— Поговорил. С Фомой. И знаешь… он не такой уж и плохой. Просто одинокий. Ему казалось, что если я тут, значит, ему места не хватит.

Артём сел, снял ботинки, вытянул ноги.

— И что теперь?

— Теперь будем вместе дом беречь, — просто сказал Иван. — Он обещал больше не сыпать соль и не драться. А я пообещал помогать чем смогу.

Артём улыбнулся:

— Значит, у нас теперь не один хранитель, а два.

— Почти, — хмыкнул Иван. — Но лучше, чем один против двоих.

Они посидели в тишине, слушая, как за окном шумит город, а в квартире тихо тикают часы — ровно, спокойно, по-домашнему.

— Знаешь, — вдруг сказал Артём, — я сегодня читал про воровскую банду, что шалила в Ростове сразу после войны. На их беду, они вскрыли квартиру одной ведьмы...

Иван нахмурился и сказал, не дослушав:

— Тогда тем более надо, чтобы дом был крепким. Чтобы, если что, тут можно было укрыться, защитить нужное и хорошее...

— Именно, — кивнул Артём. — И знаешь, что самое важное?

— Что?

— Что крепость дома — это не стены. Это когда ты знаешь, что рядом есть тот, кто не даст всему рассыпаться. Даже если он ворчит, сыплет соль и прячет тапочки.

Иван фыркнул, но глаза у него блестели.

— Ладно-ладно, — пробурчал он. — Только не расчувствуйся тут. А то ещё начнёшь стихи читать.

— Не начну, — улыбнулся Артём. — Но спасибо. За то, что бережёшь наш дом.