Изменение сознания. Книга 1. Сущность. Главы 32-34

Глава 32. Наместник кайзера.

Вечер тянулся над Нюрнбергом сырым, тяжёлым воздухом. Февраль не хотел уходить: снег таял в серую кашу, но холод держался, как упрямый старик. Ратуша смотрела на площадь глухими, тяжёлыми окнами. Внутри, в коридорах, стояла редкая, звенящая тишина — та самая, чиновничья, когда всё уже решено, но бумаги ещё не подписаны.
Хольцман поднимался по ступеням медленно. Под ногами отдавался глухой каменный гул. Он знал это здание наизусть — каждый поворот, каждый звук, каждую дверь. Но сегодня чувствовал себя гостем. Потому что наверху, в высоком зале, его ждал наместник Кайзера.
Барон фон Пахольц стоял у окна — высокий, худой, с прямой, как лезвие, спиной. Свет камина ложился на его плечи тонким красноватым ореолом. Он не повернулся, когда Хольцман вошёл.
— Господин барон, — произнёс Хольцман, чуть наклоняя голову.
Пахольц дал ему несколько секунд постоять. Потом сказал:
— Хорошо, что вы пришли вовремя. В этом городе слишком многие позволяют себе опаздывать. Садитесь.
Хольцман сел на край стула, не позволяя себе ни расслабиться, ни выдыхать.
Пахольц обернулся.
— Нюрнберг шумит, — сказал он спокойно. — И этот шум мне не нравится.
— Город всегда живой, господин наместник. Гильдии, поставки, зимние споры…
Пахольц перебил:
— Я говорю не о рынке. Я говорю о человеке. О враче чьё имя теперь мелькает в письмах, идущих в Бамберг. Лечит так, будто ни гильдий, ни уставов не существует.
И вмешался в дела, которые уже были решены. Слово «решены» повисло тяжёлой гирей.
Хольцман медленно ответил:
— Вы о Парацельсе.
— О нём, — подтвердил наместник, — и не только.
Хольцман опустил взгляд на свои руки.
— Я не отвечаю за чужаков, господин барон. За камни, улицы, деньги — да. Но за людей…
— За последствия — отвечаете, —  жёстко сказал Пахольц. — И если Империя спросит — спрашивать будут с меня. А я — с вас.
— Мне докладывают, что он лечит тех, кого гильдии не трогают. Быстро. И что он спас Крамера.
Это прозвучало как обвинение. Хольцман напрягся, но лицо не дрогнуло.
— Я получил жалобу от врача Ганса. Он утверждает, что Парацельс действует вне науки.
— А вы что думаете? — спросил наместник.
Хольцман помедлил.
 Что я думаю? Что он спас Крамера, когда мне нужно было совсем другое. Встал поперёк давно продуманного хода. И опасен не тем, как лечит — а тем, что его слушают. Но вслух сказал:
— Думаю, что человек, который обходит гильдии и правила, рано или поздно создаст беспорядок.
Пахольц кивнул.
— Вот это уже похоже на ответ управляющего. Поэтому я требую, чтобы вы наблюдали. Не устраивали шума. Но в случае необходимости имели в руках всё, что нужно.
Он сделал шаг вперёд. Голос стал стальным:
— И ещё, Хольцман. Если выяснится, что кто-то из Совета сам играет теневыми делами вокруг больных, контрактов и чужих жизней — отвечать ему придётся передо мной.
Слова прозвучали спокойно. Но по спине Хольцмана прошёл холод, словно по льду провели лезвием. Наместник ушёл. Зал стал теснее. Хольцман подошёл к окну. Снизу слышался звон молотка — поздний ремесленник доделывал заказ. Снег падал ровно.
Свободный город, подумал он. Свободный — но не от таких, как я.
— Хорошо, — сказал он тихо. — Я буду наблюдать. Я соберу всё: каждую ошибку, каждый слух, каждое слово. И когда придёт момент…
Он сжал кулак.
— Этот город сам вынесет ему приговор.

Глава 33. Пробы.

Пробы в заводскую лабораторию не поступили. Сначала это выглядело как обычная задержка. В заводской лаборатории не подняли тревогу — просто переглянулись. Проб нет. Ни в журнале, ни в холодильнике, ни в списке ожидаемых анализов.
— Может, ещё не принесли, — сказал лаборант.
— Уже должны были, — ответил другой. — Вчера ещё.
Начальник производства узнал об этом ближе к обеду. Он не повысил голос — только слишком резко закрыл папку.
— Как это — «нет»?
— Их… не передавали нам, — осторожно сказал заведующий лабораторией.
— Куда передавали?
— Мы не знаем.
Это «мы не знаем» повисло в воздухе тяжелее любого обвинения. Через полчаса в его кабинете уже сидел представитель заказчика. Он слушал молча, не перебивая, но пальцы у него подрагивали — почти незаметно.
— Значит, человек владельца взял пробы, — сказал он наконец.
 — И не отдал их сюда.
— Похоже на то.
— Значит, он отдал их туда, где мы не сможем контролировать результаты.
Он встал, прошёлся по кабинету.
— Вы понимаете, что это значит?
— Пока нет, — сказал начальник производства.
— Это значит, что он не играет в проверки. Он собирает информацию.
Он резко остановился.
— И ещё. Если пробы ушли на сторону — значит, результаты появятся без нас.
— Но мы же ничего не нарушали…
— Вы уверены? — перебил он.
— Или вы просто не хотите знать, что именно нарушили?
Наступила тишина.
— Кто дал ему доступ? — спросил он.
— Формально — всё в рамках. Он действует от имени владельца.
— Формально, — повторил представитель заказчика.
— Это самое опасное слово.
— Хорошо, — сказал он. — Пока без резких движений.
— А если результаты…
— Когда будут результаты — будет другой разговор.
Он направился к двери, но у выхода остановился.
— И ещё.
— Да?
— Этот человек… он не нервничает?
Начальник производства задумался.
— Нет.
— Вот именно, — сказал представитель заказчика. — Вот это и плохо.
Через час об этом уже знали все, даже те, кому не положено было знать.
Главврач заводской поликлиники узнал последним — и сразу понял, что это уже не разговоры и не проверки «для галочки». Он сидел в кабинете, смотрел в окно и впервые за долгое время почувствовал не раздражение, а страх.

Глава 34. Месть Хольцмана.

Ночь легла на Нюрнберг тяжёлой синевой. Ратуша пустела: только сторож гнал сон у углей внизу. В верхнем коридоре — тишина, запах масла и старой бумаги.
Хольцман сидел в своём кабинете при коптящей свече. На столе — раскрытые отчёты, счета за камень, жалобы мастеров.
— Порядок… — тихо сказал он. — Он держится не на чудесах. А на правилах. Если их ломают — ломают город.
Дверь скрипнула. Вошёл мужчина лет сорока, широкоплечий, с покосившимся ухом. Короткий дорожный плащ.
Хайнер Скрип.
Хольцман не поднял глаз.
— Пришёл.
— Да, господин советник.
— Сколько у тебя надёжных людей?
— Трое. Хватит.
Хольцман кивнул.
— Надо притормозить врача. Не убивать. Не калечить. Но чтобы понял.
Скрип едва заметно усмехнулся.
— Испугается — уйдёт. Не испугается — уйдёт позже.
Хольцман поднял взгляд.
— Страх действует быстрее ножа.
— Понял.
— Место? Когда?
— Там, где глухо и тесно, — сказал Хольцман. — Где свет не держится. Где никто не спрашивает.
— Сегодня. Пока о нём не начали говорить слишком хорошо.
Скрип коротко кивнул.
— Сегодня — так сегодня.
Он вышел почти бесшумно.
Хольцман остался один. Свеча догорала. Тень на стене вытянулась и стала ломкой. Он опёрся руками о стол. Ни сомнения. Ни раскаяния. Только усталость человека, который привык решать чужие судьбы чужими руками. Он выпрямился.
— В городе будет порядок, — сказал он негромко.
И погасил свечу. В темноте что-то треснуло — лёд на крыше или в самом доме. Он сидел и ждал. Потому что решение уже было принято.
Когда Скрип вышел из ратуши, площадь была пустой. Туман стелился низко. Скрип шёл туда, где его ждали трое. Он знал их: бывший мясник, отставной дружинник и человек, который умел исчезать в толпе.
— Сегодня. К мостам.
Трое кивнули. Колокол Себальда ударил дважды. Скрип повернулся к реке, и они двинулись за ним.