Этюд о статистике и хмеле

Винное забытье разлилось по телу вязкой, тягучей негой, и я возлежал на диване — не столько человек, сколько некое подобие античного сибарита, утратившего волю к вертикали. Поверхность обивки приняла мой позвоночник, как ложе принимает реку, и время перестало быть линейным, превратившись в чуть подрагивающий студень.

Рядом со мной, вровень с бедром, примостился мой кот — создание, достигшее уже той совершеннолетней зрелости, когда возраст измеряется не годами, а глубиной презрения к миру. И он, как и я, испил из той же чаши, пусть и не по своей воле: его зрачки, расширенные дочерна, напоминали два затопленных колодца, а дыхание сбивалось на неровный, захлебывающийся ритм, в котором угадывался пиршественный восторг Вакха.

И вот, в этом общем опьянении, он провалился в сон. Но сон его был странен: он ухватился зубами — теми мелкими, острыми, жемчужными клыками, что обычно служат для разрыва игрушечных мышей, — за мой большой палец на ноге. И замер. Окаменел. Сжал челюсти в каком-то инстинктивном, доисторическом жесте, словно во сне он выслеживал мамонта, а наяву — удерживал за хрупкий якорь всю нашу общую, пьяную вселенную.

Я застыл. Боюсь дышать. Боюсь, что малейшая дрожь икры, малейшее колебание сухожилия развеет это хрупкое, почти невесомое равновесие, этот тайный договор двух существ, соединившихся в точке касания кожи и эмали. Под пальцем я ощущаю не боль, а трепет — электрическую дугу, по которой течет тепло его дыхания. Мы — два сатира на краю пропасти, и эта пропасть зовется Реальностью.

А там, за тонкой стеной квартиры, мир, ведомый Аполлоном, рушится в судорогах больших трагедий. Там летят империи, там трещат ткани судеб, там ветер истории сметает города, как пыль со стола. Но здесь, в этом замкнутом круге диванного уюта, наша вселенная зиждется не на железе и камне, а на этой крошечной, смехотворной и священной детали: на сомкнутых челюстях кота, на неподвижности моего пальца, на общей, растворенной в воздухе амбре виноградного духа.

Это и есть дионисийское управление судьбой: когда великое познается через малое, когда экстаз снисходит не в громе цимбал, а в тихом, влажном прикосновении кошачьих десен к моей ступне. Мы с ним — два пьяных бога, творящих космос из ничего, из случайного жеста, из минуты полной статики. И пока я не шевелюсь, пока он сжимает зубы, время повинуется нам — оно стоит, затаив дыхание, в ожидании, когда мы проснемся и позволим трагедиям снова войти в эту комнату.

Но это будет потом. А сейчас — только он, мой палец и та хмельная дрожь, что связывает нас крепче любых кровных уз.