Иваново детство-8. Мост Азамата

Иваново детство
Часть 1. Жил на острове Буяне
Глава 8. Мост Азамата

Дыхание осени
Последние дни августа в Старом Буянове и правда будто балансировали на грани: вчера ещё пахло горячим хлебом и пылью полей, солнце грело по-летнему, а сегодня небо затянулось серой пеленой, и в воздухе уже чувствовалось дыхание осени. Но тепло оставалось — такое, какое бывает только в конце лета: мягкое, чуть усталое, будто земля напоследок хотела отдать всё своё тепло людям.

Месяц серпа
В деревне жизнь шла своим чередом, и каждый знал: август — месяц серпа, ;урла уй;х;. В чувашском календаре это имя не просто так дано: после июльских сенокосов (ут; уй;х;) наступала пора главной жатвы. Вся деревня жила под ритм ударов серпов, под шелест колосьев, под скрип телег, увозивших снопы.
День в Старом Буянове начинался рано. Ещё до рассвета хозяйки растапливали печи, ставили квас, месили тесто для лепёшек. Мужчины выходили в поле, где уже золотились последние полосы ржи и ячменя. Женщины шли следом: кто вязал снопы, кто собирал упавшие колоски, чтобы ни одно зёрнышко не пропало — в чувашской традиции это считалось особым уважением к земле.
А потом наступала пора копать картофель. Дети бегали между грядками, помогали вытаскивать тяжёлые кусты, выбирали клубни, стряхивали с них землю. Картошку раскладывали на рогожках, чтобы подсохла, а потом ссыпали в мешки. Это был не просто труд, а целый ритуал: старшие учили младших, как отличить хороший клубень, как правильно хранить урожай, чтобы хватило до весны.
По вечерам хозяйки начинали делать заготовки: солили огурцы, квасили капусту, сушили травы. В каждом доме пахло пряностями, дымом и яблоками. Яблоки собирали, перебирали, часть сушили, часть пускали на варенье. В чувашских семьях говорили: «Если в августе не запасёшь — зимой горько будет».
Были и особые традиции, связанные с месяцем серпа. Например, в конце жатвы оставляли «бородку» — несколько несжатых колосьев. Их не срезали, а сплетали в косичку и клали у порога дома. Это был знак благодарности земле и просьба о будущем урожае. Ещё в августе начинали готовить семена к следующему году: перебирали, сушили, хранили в сухом месте. Считалось, что зерно, собранное в ;урла уй;х;, несёт в себе силу лета и поможет пережить долгую зиму.

Дорога на мельницу
Ваня проснулся, когда в избе ещё было полутемно. Отец, Василий Никитич, уже собирался: надевал старую, но крепкую рубаху, подпоясывался, проверял, крепко ли держится ремень на телеге. Рядом хлопотала Ольга Терентьевна: заворачивала в чистую тряпицу лепёшки, наливала в глиняный кувшин квас, клала пару варёных яиц.
— Сегодня повезём зерно на мельницу, — сказал Василий Никитич, наклоняясь к Ване. — Надо успеть, пока погода держится. Да и мука нужна: скоро праздник, пироги будем печь.
Ваня кивнул, стараясь не выдать радости: ему всегда нравилось ездить с отцом. Особенно когда с ними шла Лодка — спокойная, сильная лошадь с мягкой шерстью и умными глазами.
Лодку запрягли, мешки с зерном аккуратно уложили в телегу. Ольга Терентьевна вышла проводить, перекрестила их, шепнула что-то тихое, обережное, и телега тронулась.
Дорога до мельницы шла через поле, потом вдоль речки, мимо старого леса. Ваня сидел рядом с отцом, вдыхал запах сена, пыли и влажной травы. Лодка шла ровно, только иногда вздыхала, будто вспоминала что-то своё, лошадиное.

Происшествие в дороге
Но не успели они доехать до поворота, как Ваня вдруг заметил: Лодка захромала.
— Папа, смотри! — воскликнул он. — Она как будто ногу бережёт!
Василий Никитич остановил телегу, сошёл, осмотрел копыто и покачал головой:
— Подкову потеряла. Вот беда. Без подковы далеко не уедем, да и ноге вредно.
Пришлось поворачивать к кузнице Азамата — она стояла на краю деревни, рядом с большим камнем, который, по легенде, когда-то упал с неба. Дым из трубы тянулся прямо вверх, а из-за забора доносился ритмичный стук молота: тук-тук, тук-тук — будто сердце деревни билось в такт работе.

В кузьнице
Азамат был высоким, крепким, с руками, покрытыми шрамами и мозолями. Он знал каждую лошадь в округе, каждую подкову, каждый гвоздь. Когда Василий Никитич и Ваня привели Лодку, Азамат только кивнул, будто знал, что они придут.
— Сейчас поправим, — сказал он, беря копыто в руки. — Ничего страшного, бывает. Главное — вовремя заметить.
Пока Азамат работал, небо потемнело, и пошёл дождь — не ливень, а такой тихий, тёплый августовский дождь, который будто смывает усталость дня. Капли стучали по крыше кузницы, по железу, по мешкам с зерном.
И вдруг, когда дождь почти закончился, над полем встала радуга — яркая, многоцветная, словно кто-то перекинул мост от одного края деревни к другому.
Ваня замер, глядя на неё, и тихо прошептал:
— Дядя Азамат, какая красивая радуга!
Кузнец улыбнулся, отложил молоток, вытер руки о фартук и посмотрел на небо.
— А это, Ваня, радуга Азамата, — сказал он тихо, будто доверяя тайну. — Есть такая легенда.

Радуга Азамата
Он помолчал, собираясь с мыслями, и начал рассказывать:
— Когда-то давным-давно, когда деревни ещё не было, а на этом месте росли только травы да деревья, жил здесь кузнец по имени Азамат. Он был не просто кузнецом, а хранителем дорог и мостов. Говорили, что он умел ковать не только железо, но и свет. Однажды над этими землями разразилась великая буря: ветер рвал деревья, вода заливала поля, и казалось, что сама земля плачет. Люди не знали, что делать. Тогда Азамат взял самое чистое железо, раскалил его добела и выковал дугу — такую, чтобы она могла удержать небо и землю вместе. Он поднял эту дугу над долиной, и буря начала стихать. А когда тучи разошлись, на дуге заиграли все цвета мира: красный, жёлтый, синий, зелёный — как обещание, что после любой бури будет свет. С тех пор, когда после дождя появляется радуга, говорят, что это след той самой дуги, которую выковал Азамат. Она напоминает: даже в самую тёмную пору можно найти способ соединить разорванное, удержать то, что важно, и дать надежду.
Ваня слушал, не дыша, и ему казалось, что он видит того самого древнего кузнеца — с горящими глазами и сильными руками, который держит в руках не просто металл, а саму судьбу деревни.
Азамат тем временем закончил подковывать Лодку, постучал по железу ещё раз, проверяя, крепко ли сидит, и кивнул:
— Готово. Теперь можно ехать.
Дождь совсем прекратился, радуга стала бледнеть, но её след ещё оставался в воздухе, как обещание.

У домашнего очага
Телега снова тронулась, Лодка шла уверенно, будто и не хромала вовсе. Ваня сидел, прижавшись к отцу, и думал о том, как много историй живёт в их деревне: в каждом поле, в каждой дороге, в каждом человеке. И теперь он знал: даже простая поездка за мукой может стать приключением, если уметь слушать.
Когда они вернулись домой, Ольга Терентьевна встретила их у ворот, улыбнулась и сказала:
— Вижу, всё хорошо. А я тут пирог с яблоками испекла. Давайте ужинать, да рассказывать, что видели.
И за столом, под тихий свет лампы, Ваня рассказал про радугу и легенду Азамата. Василий Никитич слушал, кивал, а Ольга Терентьевна тихо улыбалась, будто знала эту историю давно, но рада была услышать её снова — теперь уже из уст сына.

Мост Азамата
После ужина, когда солнце уже село, а в избе стало уютно от тёплого света лампы, Ваня не спешил ложиться. Он сидел на лавке, поджав ноги, и смотрел, как бабушка Меланья вяжет шерстяную варежку — петля за петлёй, будто сплетает не нитки, а тихие деревенские истории.
— Бабушка, а правда, что радугу выковал кузнец Азамат? — тихо спросил Ваня, вспомнив рассказ кузнеца. — Дядя Азамат сегодня так сказал…
Меланья подняла глаза, улыбнулась и отложила вязание.
— Правда, внучек. Только я эту историю не от дяди Азамата слышала, а от своей бабушки, а та — от своей. Так и идёт она из уст в уста, как тропинка через поле: не видно её, а ноги сами знают, куда ступать.
Она пододвинулась поближе, укуталась в шаль и заговорила негромко, чтобы слова не разлетелись по углам, а легли прямо в сердце:
— В стародавние времена, когда горы Арамази ещё дышали грозами, а реки бежали быстрее ветра, жил на свете богатырь Улып. Спустился он с гор, привёл с собой стада, и стали они пастись на лугах у Волги. Много было скота у Улыпа — целые тучи коров, овец, лошадей. Он любил их, берег, сам водил на водопой и знал каждую по имени.
Но однажды разгневались боги: затряслись горы, загремел гром, и хлынули с вершин такие потоки воды, что луга стали превращаться в озёра. Вода поднималась день за днём, заливала пастбища, и Улып понял: если не спасти стада, они погибнут. Три дня и три ночи он таскал животных на высокие места, перекидывал через бурные ручьи, но скота было слишком много, а вода всё прибывала.
А рядом, в долине, жил кузнец-богатырь Азамат. Он видел, как страдает Улып, слышал его тяжёлые вздохи и рёв воды. И решил помочь. Не словами, не советом, а делом.
Семь дней и семь ночей не смыкал Азамат глаз. Ковал он не обычное железо, а металл, в который вложил силу ветра, тепло солнца и твёрдость камня. И выковал он мост — не простой, а узорчатый, сверкающий семью цветами: красным, как рассвет, жёлтым, как спелая рожь, зелёным, как молодая трава, синим, как глубокое небо, фиолетовым, как вечерние тени, оранжевым, как пламя очага, и белым, как утренний туман.
Мост получился таким, что один его конец упирался в горы Арамази, а другой опускался на волжские луга. И когда Азамат поднял его над долиной, вода будто присмирела: не смогла сломать эту дугу, потому что в ней была не просто сила металла, а сила добра и заботы.
Улып погнал по этому мосту свои стада. Животные шли осторожно, чувствуя великую силу моста, и ни одно не упало в воду. А когда последнее копыто ступило на сухой берег, мост тихо зазвенел, будто поблагодарил тех, кто его создал, и стал невидимым.
— Но почему же мы видим его после дождя? — спросил Ваня, затаив дыхание.
— Потому что, когда вода уходит, а небо очищается, мост ненадолго возвращается, чтобы напомнить: добро не исчезает бесследно. Оно остаётся в мире как свет, как цвет, как надежда. Радуга — это и есть тот самый Мост Азамата. Он появляется, чтобы мы помнили: даже в самую большую беду можно найти путь, если действовать с сердцем и умом.

Душевная беседа
Бабушка Меланья помолчала, потом тихо добавила:
— Говорят ещё, что мост этот не только для скота и не только для богатырей. Он и для простых людей. Если в трудную минуту ты поможешь соседу, подставишь плечо, поделишься последним куском хлеба — ты тоже строишь такой мост. Невидимый, но крепкий. И он держит нас всех.
Ваня сидел, не шевелясь, и ему казалось, что он видит тот самый мост — семицветный, лёгкий, перекинутый через бурю. И вдруг понял: и отец, который сегодня вёз зерно, и бабушка, которая печёт хлеб, и дядя Азамат, который подковывает лошадей, — все они строят этот мост каждый день, просто не называют его так вслух.
— Значит, и я могу его строить? — тихо спросил он.
Меланья улыбнулась, погладила его по голове и сказала:
— Конечно, внучек. Хоть маленьким делом, хоть добрым словом. Даже тем, что не потеряешь ни зёрнышка, не наступишь зря на траву, не пройдёшь мимо того, кому тяжело. Этого достаточно. Мост ведь не сразу становится большим — он начинается с одного шага.
За окном тихо шелестел дождь, а где-то далеко, над полями, будто снова вспыхнула радуга — лёгкая, прозрачная, как обещание, что утро будет добрым.

Уроки матушки Ольги
Следующее утро в Старом Буянове выдалось тихое. Дождь кончился ещё ночью, и теперь над полями поднимался лёгкий пар — будто земля, умывшись, тихонько вздыхала. На небе не осталось ни тучки, только где-то на востоке ещё держался слабый след радуги — тонкая, почти прозрачная дуга, будто кто-то провёл по небу кистью, смоченной в солнечном свете.
Ваня стоял у окна, прижимаясь лбом к прохладному стеклу, и всё ещё думал про Мост Азамата. Ему хотелось, чтобы эта радуга не исчезала, чтобы она висела над деревней и напоминала: есть в мире что-то доброе и сильное, что соединяет небо и землю.
Ольга Терентьевна подошла, положила тёплую ладонь ему на плечо и улыбнулась:
— Любуешься? Радуга нынче добрая, лёгкая. Говорят, она уходит только тогда, когда её правильно проводят.
— А как её проводят? — обернулся Ваня.
— По-чувашски, — тихо сказала Ольга Терентьевна. — У нас раньше, когда радуга начинала бледнеть, выходили на порог, смотрели на неё и шептали добрые слова. Не чтобы удержать, а чтобы поблагодарить: мол, спасибо, что была, спасибо, что принесла свет после дождя.
Она взяла Ваню за руку и повела к крыльцу. Там, где земля ещё была влажной, а трава блестела от капель, они остановились. Радуга уже почти растаяла, только в самом верху ещё дрожал бледно;оранжевый отсвет.
— Слушай и повторяй за мной, — сказала Ольга Терентьевна, чуть наклонив голову, будто прислушиваясь к чему-то тихому. — Сначала скажем: «;;лт;р х;вел, ;урла ;;лт;р…» Это значит: «Звезда-солнце, радужная звезда…» Так мы называем радугу — как что-то светлое, что приходит с небом и солнцем.
Ваня повторил, старательно выговаривая непривычные звуки. Голос у него вышел тихий, но ясный.
— А теперь дальше: «Сывл;ха пул, ;ул-й;р;н пек в;л таса пулса кайт;р». Это пожелание: «Пусть будет здорова, пусть уйдёт чистой, как дорога». То есть мы не хотим, чтобы она болела или оставалась грязной — мы хотим, чтобы уходила светлой, как чистая тропа.
Ваня снова повторил, и на этот раз слова будто сами легли на язык, стали своими.
— И последнее, — добавила Ольга Терентьевна, и в её голосе прозвучала особая теплота. — Говорят: «Тур; ;ыр;м;пе в;л ;ыв;рса кайт;р». «Пусть уйдёт по божьей тропе». То есть пусть её путь будет правильным, добрым, чтобы она снова вернулась тогда, когда будет нужна.
Они стояли, глядя, как последний отсвет радуги тает в голубизне неба, и казалось, что сами слова держат этот свет чуть дольше, не дают ему исчезнуть бесследно.

Народные традиции
Когда они вернулись в избу, там уже пахло свежим хлебом и сушёными яблоками. Ольга Терентьевна сняла платок, встряхнула его и сказала:
— Знаешь, Ваня, эти слова не просто так придуманы. В них — наша память. Мы не кричим, не требуем, мы благодарим. А благодарность, она как зерно: посеешь — и оно потом прорастает. Радуга уйдёт, но доброта, которую мы ей сказали, останется здесь, в деревне, в наших делах, в наших сердцах.
Ваня кивнул. Ему вдруг стало спокойно и радостно — будто он сделал что-то очень важное, хоть и совсем простое: просто сказал добрые слова уходящей радуге.
А потом Ольга Терентьевна достала из сундука старую льняную тряпицу, развернула и показала Ване вышивку: на белом полотне шёл узор из семи цветов, и линии сплетались в дугу, похожую на радугу.
— Эту дорожку вышивала ещё моя бабушка. Она говорила, что если в доме есть такой узор, то в нём всегда будет свет после дождя. И ещё она учила: когда радуга уходит, можно провести рукой по узору и тихо сказать те же слова. Тогда дом тоже как будто провожает радугу и хранит её свет.
Ваня осторожно коснулся вышивки кончиками пальцев, словно боялся спугнуть эту тонкую связь между словами, узором и небом.
— Значит, и дом умеет благодарить? — спросил он.
— Умеет, — улыбнулась Ольга Терентьевна. — Если в нём живут добрые люди.

Продолжение следует

©Весенин Сергей 
©Весенин Сергей   #ИвановодетствоСтароеБуяновоЛегендычувашскогонарода