Субботин 6

Поездка Геронтия в Москву и Петербург в конце 1844 г.
Возвращаясь из России, Павел и Алимпий надеялись скоро получить от правительства благоприятный ответ на просьбу о епископе, с утверждением, поданного в дополнение к просьбе, монастырского Устава, и затем приступить к исканию потребного им епископа. Читателям известно уже, как обманулись они в этой надежде: около трех лет пришлось им вести упорную и опасную борьбу против губернского начальства, признавшего учреждение архиерейской кафедры у буковинских Липован и самое существование монастыря в Белой-Кринице незаконными и недозволительными. О ходе этой трудной борьбы с „соперниками“, особенно же о победах, какие удавалось над ними одерживать, Белокриницкий монастырь неопустительно извещал московских и петербургских своих благотворителей и прочих „радетелей“ заграничного архиерейства, частью посредством посланий176, частию чрез нарочно посылаемых доверенных людей. Но вот и борьба с „соперниками“ кончилась полным торжеством липованских ходатаев: именным императорским декретом позволено им привезти из-за границы епископа на постоянное жительство в Белокриницком монастыре, с правом поставлять себе преемника и посвящать липованских иноков в священные степени. Пришло время отправиться и в давно желаемое странствие для отыскания епископа, а с этим вместе явилась надобность потребовать от московских и вообще российских „благотворителей“ обещанные на учреждение архиерейской кафедры материальные средства. Сам настоятель – Геронтий решился теперь съездить в Россию, чтобы лично сообщить московским и петербургским старообрядцам радостную весть о полученном от австрийского правительства дозволении на открытие в Белой-Кринице старообрядческой архиерейской кафедры, переговорить о всех обстоятельствах этого дела и, главное, получить необходимо нужные теперь средства на предстоящие многочисленные расходы.

Геронтий приехал в Москву в декабре 1844 года. Здесь нашел он дела в том же положении, в каком их оставили Павел и Алимпий около трех лет тому назад. Лица, принадлежавшие к партии Гусева, по-прежнему смотрели весьма недоверчиво на белокриницкую затею, и даже рассказами Геронтия о достигнутых в Вене успехах вовсе не умилялись; зато и Рахмановы с своей партией нимало не охладели к мысли об учреждении заграничной иерархии, и потому привезенные Геронтием приятные известия были приняты ими с живейшею радостью, и все предложения Геронтия относительно материального обеспечения будущей архиерейской кафедры исполнялись ими со всей предупредительностию. Рогожское общество, под влиянием Рахмановых, постановило – на содержание кафедры давать не менее 24.000 р. в год, по 12.000 в каждое полугодие, и кроме того обещало неограниченный кредит на первоначальные расходы по делу об учреждении кафедры. Здесь, прежде всего, имелись в виду расходы на путешествие в разные страны для отыскания и приобретения епископа, также на приведение Белокриницкого монастыря в устройство, приличное местопребыванию липованского епископа. На первое время, согласно предположению Геронтия, считалось достаточным исправить существующие в монастыре здания – часовню переделать в церковь, кельи обновить, а для епископа вновь построить небольшое помещение; но это на первое только время, – а затем Рахмановы намерены были обратить Белокриницкий монастырь в некое подобие лавры сообщить ему благолепие, подобающее местопребыванию владыки всех „древлеправославных христиан“: три главные жертвователя из этого семейства – Федор и Василий Рахмановы и близкая их родственница Марья Симонова предположили построить обширное здание для епископских и братских келий, с большою посредине домовою церковью о трех престолах, во имя святых Феодора, Василия и Марии, на что ассигновали сумму в 200.000 р. Во время пребывания Геронтия в Москве составлен был даже подробный план всего здания и вручен Геронтию с значительной суммой на первоначальные работы по постройке. Тогда же были выданы ему деньги и на прочие необходимые расходы. Кроме того Геронтий собрал в Москве немалое количество разных церковных принадлежностей и утварей, приобрел и архиерейские облачения. Сбору этих пожертвований для будущей старообрядческой епископии много содействовала настоятельница одной из рогожских обителей, мать Александра, скоро заявившая себя сторонницей заграничной иерархии177. Из Москвы Геронтий ездил также в Петербург, где виделся с Волковым и получил от него полномочие строить в Белокриницком монастыре на собстенный его счет каменный братский корпус, на который ассигнована им сумма в 10.000 рублей серебром. Из Петербурга Геронтий заезжал опять в Москву, и отсюда уже отправился в обратный путь с обильным запасом денег и разных вещей178.

38. Первая поездка Павла и Алимпия на поиски епископа
Между тем в отсутствие Геронтия, Павел и Алимпий получили в Вене заграничные паспорта на путешествие во все страны для отыскания дозволенного правительством епископа в Белую-Криницу и успели даже совершить с этою целью небольшое странствие. Это первое их путешествие служило только предварительным опытом, или приготовлением к главному странствию. По плану инока Павла, как мы видели, разыскание древлеправославных епископов надлежало произвести главным образом в Ливанских горах; „а между тем предполагалось собрать обстоятельные сведения и в тех пределах, где славянские племена, кои в древние веки приняли христианскую веру от свв. учителей Кирилла и Мефодия, иже обитают около Черной Горы, в Сербии, и в острове Корфе“179. Прежде путешествия в Ливанские горы, Павел и Алимпий решились именно съездить в славянские земли, чтобы собрать точные сведения, не обретаются ли в сих землях епископы, соблюдающие „древнее благочестие, Никоновскими новопременениями не поврежденное“.

Сначала отправились они в Славонию, Далмацию и в Черную Гору. Надежда обрести в этих странах епископа, по раскольническим понятиям, древлеправославного, само собою, разумеется, не оправдалась: повсюду они видели те же самые обряды, которые якобы введены в употребление только от лет Никона патриарха, что и служило для инока Павла несомненным доказательством мнимого повреждения в вере здешних христиан, „от святых Кирилла и Мефодия просвещение приявших“. В Черногории они возбудили даже своими розысками подозрение местного духовного правительства и принуждены были уехать оттуда с особенной поспешностью180. Уехали они в княжество Сербское, в Белград, где желали объясниться о своем деле с сербским митрополитом. Но и сношения с сербским митрополитом не имели успеха: из Белграда они уехали скоро, потому что будто бы нашли в Сербии поливательное крещение. Сербскою страною путешествие искателей „древлеправославного“ архиерейства на этот раз и кончилось181. В половине апреля 1845 г., к празднику Пасхи, они возвратились в Белую-Криницу.

39. Заботы о приведении Белокриницкого монастыря в приличное для епископии устройство
Когда Павел и Алимпий возвратились из своего странствия по словенским землям, Геронтий был уже дома и приступил к работам по приведению монастыря в приличный вид. Прежде всего, он озабочен был устройством церкви, где мог бы служить будущий епископ, хотя в первое время, так как в монастыре существовала только небольшая часовня, устроенная еще Паисием (Пареением), и ветхая, из Тернавицкого леса перенесенная, изба, служившая вместо часовни в зимнее время, а вместе бывшая и монастырской трапезой. Ту и другую Геронтий старался привести в сколько-нибудь приличный вид, – а первую притом обратить именно в церковь. Для этого плоский потолок в ней был заменен сводом, над которым поставили глухой (фальшивый) купол, стены изнутри заново покрасили, иконостас уставила привезенными из Москвы иконами, а с восточной стороны приделали для алтаря новую пристройку, также с куполом. Предвидя все затруднения, какие пришлось бы встретить при освящении церкви, Геронтий и Павел нашли удобнейшим поставить в алтаре подвижной престол с „древлеосвященным“ антиминсом. Таким образом, часовня превращена была в церковь и стала называться храмом Покрова Пресвятые Богородицы.

С заботами о церкви соединялась другая – о приобретении беглого попа, который мог бы совершать в ней службу и, что всего важнее, мог бы принять будущего епископа, если потребуется подвергнуть его чиноприятию. Когда началось дело об учреждении архиерейской кафедры в Белой-Кринице, во всех липованских селениях не имелось ни одного попа и найти его было очень трудно при тогдашнем оскудении бегствующего священства. Только в половине 1844 года, когда явилась уже крайняя нужда иметь какого бы то ни было священника, Павлу и Геронтию удалось наконец приобрести попа для Белой Криницы: это был священноинок Иероним, – лицо, которому принадлежит в истории Белокриницкого священства первостепенное место, не по личным его качествам, весьма непривлекательным, и не по какому-нибудь влиянию на ход событий в старообрядчестве, к чему не имел он ни способности, ни возможности, а единственно потому, что он был, как выражаются старообрядцы, „преподателем совершительной благодати“ первому раскольническому епископу, а чрез него и всем потом бывшим и доныне существующим архиереем раскольническим и в России и за границей.

Иероним, в мире Иван Розанов, по происхождению московский мещанин. Монашество он принял в Воскресенском монастыре (Новый Иерусалим) и здесь служил потом несколько времени в сане священника, даже проходил должность ризничного. Из Воскресенского монастыря он переселился в Одессу и там запутался в какое-то криминальное дело, грозившее ему большими неприятностями. Тогда явился к нему раскольнический инок Паисий, один из самых опытных ловителей „бегствующего священства“, бродивший по русским монастырям и весям с тою именно целию, чтобы высматривать, нет ли где священника, которого можно было бы увлечь в раскол. Пользуясь затруднительным положением Иеронима, Паисий предложил ему, во избежание беды, отправиться за границу, к буковинским старообрядцам, где ожидала его, по словам Паисия, полная безопасность и привольная жизнь. Иероним соблазнился этим предложением, отдал себя в распоряжение Паисия, и тот привез его прямо в Белую-Криницу182. Это было летом 1843 года. Однако же белокриницкие Липоване, не смотря на то, что в священнике имели крайнюю нужду, принять Иеронима на этот раз не согласились, так как он не имел при себе ни ставленной грамоты, ни иных документов, удостоверяющих действительность его сана, кроме одной записки одесского братского духовника, в которой говорилось, что „бывый ризничий Воскресенского, Новый Иерусалим именуемого, монастыря, иеромонах Иероним исповедовался и удостоился в литургисании причаститься Святых Таин“183; притом же в Белой-Кринице некому было и „переправить“ Иеронима, то есть совершить над ним чиноприятие. Ему предложили отправиться в Молдавию, в Мануиловку, где находился единственный тогда для всех заграничных старообрядцев поп Алексей, и в том случае, если поп Алексей исправит его надлежащим образом, обещали принять к себе в Белую-Криницу. Иерониму пришлось таким образом ехать за исправой в Молдавию, к мануиловскому попу Алексею.

Этот поп Алексей – лицо не менее значительное в истории Белокриницкого священства, как и сам Иероним, ибо от него Иероним получил ту „совершительную благодать“, которую в свою очередь преподал первому липованскому архиерею: поп Алексей должен быть назван, поэтому первым родоначальником ныне существующей у старообрядцев иерархии. Алексей Егоров Булгаков184 принадлежал к духовному званию; воспитание получил в Курской семинарии, и по окончании курса, как сам выражается, „с титулом воспитанника богословского отделения“, то есть по второму разряду, а не с званием „студента богословия“, произведен в курской епархии во священника. В 1822 году, учинив какое-то преступление, во избежание суда и наказания, он ушел к раскольникам в Стародубье185, куда бежали в то время многие подобные ему, потерявшие совесть священники, пользуясь изданным тогда указом императора Александра I-го – не преследовать таких беглецов. Поп Алексей явился первоначально в Добрянку: здесь раскольники приняли его, по обычаю, вторым чином. Из Добрянки он перешел в посад Лужки, где образовалась около этого самого времени особая (лужковская) секта, признавшая „дозволенных“ попов незаконными, и потому принявшая за правило и самих раскольнических попов принимать в общение не иначе, как подвергая новой исправе186. Здесь и поп Алексей был снова переправлен и вторично произнес проклятие не только на церковь православную, но и на всех старообрядцев, приемлющих отвергаемое лужковцами священство. Из Лужков наконец он ушел в Мануиловку, к молдавским старообрядцам, которые не усумнились принять его, хотя вовсе не разделяли лужковских мнений. В сороковых годах, при всеобщем оскудении священства у старообрядцев, Алексей остался, как мы уже говорили, единственным попом у заграничных раскольников и умел как нельзя лучше пользоваться своим положением, извлекая из него всевозможные выгоды; он был действительно человек богатый, имел собственный дом и большое хозяйство, – жил вообще в полном довольстве187. Понятно, что он вовсе не хотел разделять выгоды своего положения с кем бы то ни было с другим, и потому встретил Иеронима весьма неприветливо, на просьбу – „принять его от никонианской ереси в липованскую древлеправославную веру“, отвечал отказом. Поставленные в безвыходное положение, злополучные Иероним несколько месяцев неотступно, как милости, просил у него исправы, кланялся, проливал слезы, и едва-едва успел умилостивить непреклонного пастыря молдавских раскольников. Впрочем, Алексей, человек в высшей степени лукавый, ограждая свои интересы, не иначе согласился совершить чиноприятие Иеронима, как тайно, без свидетелей, чтобы в случае нужды иметь возможность от него отказаться и вообще держать Иеронима у себя в зависимости. Это сокровенное чиноприятие совершилось именно ночью 28-го октября 1843 г., и как оно происходило, или в чем состояло, никто не видал и не слыхал, даже происходило ли действительно – никто, наверное, знать не мог. Иероним однако же стал предлагать теперь свои услуги старообрядцам, как священник надлежащим образом исправленный; но так как Алексей, с своей стороны, насчет его исправы хранил молчание и давал вопрошавшим двусмысленные, а иногда и отрицательные ответы, то старообрядцы вообще сомневались принимать от Иеронима тайны, и только одно раскольническое местечко Дамаска согласилось взять его в попы. Дошли слухи и до Белой-Криницы, что Иероним священствует в Молдавии. В мае 1844 года, после комиссий барона Кане, когда белокриницкая братия уже вполне уверилась в благополучном исходе просьбы об учреждении архиерейской кафедры и когда в приобретении священника явилась именно крайняя надобность, решено было отправить верных людей в Молдавию – навести справки об Иерониме, и затем пригласить его на жительство в Белую-Криницу188. Отправлены были ризничий инок Онуфрий и почетный белокриницкий житель Дей Парамонов. Иероним клятвенно уверял их, что исправлен как должно, и на приглашение ехать в Буковину отвечал полнейшим согласием. Спросили попа Алексея: тот говорил, что никакой исправы не было, – и как ни кланялись, как ни умоляли его инок Онуфрий с Деем Парамоновым, чтобы сказал сущую правду, стоял на одном – что Иеронима никогда не перемазывал. Белокриницкие посланцы имели однако же больше веры клятвам Иеронима, и увезли его с собою.

Таким образом, в Белой-Кринице явился свой собственный поп, относительно которого все же, однако оставалось сомнение – исправлен он, или не исправлен. Чтобы устранить это сомнение, белокриницкие власти продолжали посредством писем упрашивать Алексея – открыть им всю истину о чиноприятии Иеронима, и тот, наконец, письменно же известил их, что 28 октября 1843 года действительно перемазал Иеронима. Инок Павел, без сомнения, хорошо понимал, что те или другие уверения человека, подобного попу Алексею, немного значат, и что самое чиноприятие, им совершенное, если признать его и несомненным, как действие лица, принадлежавшего к нетерпимой у беглопоповцев лужковской секте, не должно бы иметь и надлежащей силы; но так велика была надобность в каком бы то ни было священнике, что и Павел и прочая белокриницкая братия были очень довольны письменным удостоверением попа Алексея. С этого времени начал Иероним отправлять требы во всех липованских селениях Буковины и служить в сельской белокриницкой церкви. Им же совершено и поставление подвижного престола в монастырской часовне, обращенной в Покровскую церковь189.

Кроме церкви, Геронтий занимался устройством и других монастырских зданий. Прежде всего, построен был небольшой деревянный домик для жительства будущему епископу, по крайней мере, на первое время; а до приезда его, здесь поместился сам настоятель с иноком Павлом; заложен каменный двух-этажный корпус для братских келий, на волковские деньги; наконец, в глубине монастырского сада, на восток от Покровской церкви, расчищено было место для рахмановских палат, с церковью и помещением для епископа и старшей братии, и постепенно заготовлялись материалы для постройки этих чертогов.

Вот что сделано было на деньги российских старообрядцев для приведения Белокрицкого монастыря в приличное для липованской епископии устройство к лету 1845 года, когда Павел и Алимпий, отдохнув после путешествия в славянские страны, собрались в новое далекое странствие.

40. Отъезд Павла и Алимпия в великое странствие; пребывание в Мануиловке и Яссах
Новое, предпринятое теперь странствие должно было служить решительною попыткой – тем или иным способом непременно отыскать и приобрести епископа для Белокриницкой кафедры. Крайним пределом его, как мы уже знаем, служили „белоглавые“ Ливанские горы, Египет и иные места, где, по мнению старообрядцев, имелись сокровенно обитающие „древлеправославные“ епископы. Впрочем, искание в этих странах „древлеправославного“ епископа Павел намерен был произвести собственно потому, что таково было общее желание старообрядцев и что сам он обещал это московскому обществу, также отчасти для успокоения и своей совести; а на самом деле он уже мало верил тогда раскольническим сказаниям о сокровенных епископах древнего благочестия, и потому предположил во время путешествия на Ливан, в Палестину и Египет, заняться преимущественно разысканием – нет ли между подлежащими чиноприятию второго, или третьего рода греко-восточными иерархиями, где-нибудь такого, который согласился бы на предложение сделаться старообрядческим епископом. И во все время своего продолжительного путешествия он действительно не опускал из вида этой прямой, ближайшей своей цели, начав поиски с соседней с Буковиною православной митрополии молдавской.

Из Белой-Криницы Павел и Алимпий выехали 4-го июля 1845 г.190. Сначала остановились в Мануиловке: здесь, в скиту и в селении, пробыли несколько дней191. Мануиловка – главное и самое старое из раскольнических селений в Молдавии; здесь у старообрядцев издавна существовала церковь, при которой и находился упомянутый выше поп Алексей. Скиты, мужской и женский, находятся неподалеку от селения, приютившись, как и самое селение, между высокими, поросшими лесом отрогами Карпатских гор. Мануиловские раскольники уже знали о том, что затевается в Белой-Кринице; знали и то, что затея приняла серьезный характер, что получено уже от правительства разрешение учредить в монастыре архиерейскую кафедру, так как вообще имели частые сношения с Белой-Криницей. Впрочем, мануиловский настоятель Иоиль, тот самый, что прежде был настоятелем в Белой-Кринице, по своим отношениям к Геронтию и Павлу, не особенно сочувствовал их замыслам. Здесь же, в Мануиловском скиту, Павел встретился с своими прежними друзьями, которых так давно не видал, – с бывшим настоятелем Лаврентьева монастыря Аркадием и лаврентьевским же иноком Евфросином. Лаврентьев монастырь в это время был уже закрыт по распоряжению правительства, и Аркадий, поживши несколько времени на родине, в Клинцовском посаде, только что успел пробраться за границу: в Мануиловском скиту он был проездом, на пути к Добруджу, в Славский скит, где намерен был поселиться. Аркадий, как было уже сказано, принадлежал к числу тех старообрядцев, которые на учреждение архиерейства смотрели неблагосклонно. Живя в России, когда был настоятелем Лаврентьева монастыря, он высказывал это прямо; также и теперь он выразил несочувствие к предприятию Павла. Притом же Аркадий, а равно и Евфросин, были недовольны Павлом за то, что, уезжая из Лаврентьева, он скрыл от них – куда и зачем отправился с Геронтием. Таким образом, Павлу пришлось в Мануиловском монастыре иметь некоторые пререкания с прежними друзьями192. Но перемена обстоятельств однако же не осталась без влияния и на этих последних: видев большее и большее оскудение бегствующего священства в России, убедившись в сочувствии старообрядческих обществ к учреждению собственного архиерейства, узнав, наконец, какие успехи в этом отношении достигнуты Павлом, и сам Аркадий не нашел удобным осуждать его решительно. Что же касается самих молдавских раскольников, то известие об учреждении старообрядческого архиерейства у них принято было с большою радостью193.

Впрочем, Павел и Алимпий приехали в Мануиловку не столько затем, чтобы заручиться расположением молдавских старообрядцев к учреждаемому архиерейству, сколько – поразведать у них, нет ли в Молдавии епископа, удобного к уловлению в старообрядчество. Рассчитывая в этом отношении больше на ясских раскольников, они и решились съездить из Мануиловки в Яссы.

В Яссах, как мы уже говорили, издавна существовало общество русских старообрядцев. Они жили преимущественно в предместья города, за Бахлуем: здесь находилась у них, существовавшая также исстари, каменная Успенская церковь, при которой в былые времена, когда в бегствующем священстве не было недостатка, имелись постоянно беглые попы, теперь же отправлял службу уставщик Никифор Панкратьев, почтенный старик, находившийся в этой должности около 25 лет. Ясские старообрядцы издавна также поддерживали сношения с православными ясскими митрополитами. Поэтому-то, между прочим, раскольники в своих попытках приобрести епископа, в прежнее время, обращали взоры преимущественно на ясскую митрополию. И Павел, подражая предкам, отсюда же вознамерился начать свои новые опыты в искании архиерейства. Тогда у ясских старообрядцев пользовался особенным уважением митрополит Вениамин, старец кроткий и благочестивый. Старообрядцы к нему хаживали; он принимал их с любовию: ему нравились их преданность старине и строгое соблюдение церковных уставов. Между прочим он любил слушать, как раскольники на своей колокольне звонили по-русски, и даже просил уставщика Никифора научить его соборных звонарей этому старому русскому звону: просьбу владыки Вениамина уставщик, разумеется, исполнил с удовольствием, и получил от него за эту услугу наперсный крест194. В то время, как Павел и Алимпий приехали в Яссы, митрополит Вениамин уже оставил кафедру и жил на покое в Слатинском монастыре. Понятно, что ясские старообрядцы, которые вообще отнеслись с большим сочувствием к их предприятию, не могли указать белокриницким искателям архиереев никого лучше, как владыку Вениамина. То самое, что он жил на покое, представлялось и им и Павлу обстоятельством особенно благоприятным в настоящем случае. И вот Павел и Алимпий с депутацией от ясских старообрядцев действительно отправились в Слатин, – просить митрополита Вениамина, чтобы он или сам переселился на жительство в Белую-Криницу, в звании верховного старообрядческого пастыря, или, что еще лучше, посвятил бы нарочно в епископы для Белой-Криницы кого-нибудь из старообрядцев. Здесь Павел, подражатель предков, в точности следовал примеру ветковцев, слишком сто лет тому назад обращавшихся с такою же просьбой к ясскому митрополиту Антонию, – так же не упоминал в беседе с митрополитом Вениамином о чиноприятии, какому должен будет подвергнуться он, или поставленный им новый епископ, по прибытии в Белую-Криницу. Полагая, что старообрядцы желают иметь действительно православного епископа, митрополит Вениамин принял их просьбу благодушно; но исполнить ее решительно отказался: с своим монастырским уединением, он не желал расстаться для Белой-Криницы; а поставить на белокриницкую кафедру нового епископа считал себя не в праве, как удалившийся от управления церковными делами, – право это, в области ясской митрополии, принадлежало только действительному митрополиту, к которому он и посоветовал старообрядцам обратиться с своей просьбой195. Потерпев неудачу в переговорах с митрополитом Вениамином, Павел решился, прикрываясь его советом и как бы именно по его поручению, обратиться с предложением о поставлении епископа для буковинских Липован к наличному ясскому митрополиту. Но здесь он уже не встретил того благодушия, с каким принял его митрополит Вениамин: проникая действительные намерения раскольников, ясский владыка, без дальних объяснений, прогнал старообрядческую депутацию196.

Итак, „желаемым предметом“ в Яссах заимствоваться не удалось. Павел и Алимпий возвратились в Мануиловку, и отсюда, по новом совещании с старообрядцами, отправились в Боташаны, где, по слухам, жил на покое какой-то православный епископ: оказалось, что епископ действительно жил там, но незадолго пред тем временем скончался. Продолжая свои поиски, Павел и Алимпий задумали съездить в Валахию, наведаться – нельзя ли там позаимствоваться архиерейством; но даже и проехать чрез границу без разрешения от валахского архиерея им не было дозволено. Вообще (замечает один из ближайших сотрудников Павла и Алимпия в учреждении иерархии) „кидались они по Молдавии, как угорелые, искали епископа, чтобы купить, и, однако, не нашли“197.

Теперь уже ничего более не оставалось, как направить стопы к „белоглавому Ливану“. Прежде всего, Павел и Алимпий, как и следовало, поехали в Константинополь, а на пути туда посетили живущих при Дунае Некрасовцев.

41. Несколько исторических сведений о добруджинских Некрасовцах и некрасовских селениях
Первое появление русских раскольников за Дунаем относится к началу XVIII столетия и находится в связи с известным возмущением донских казаков под предводительством атамана Булавина в царствование императора Петра. Когда царские войска стали одолевать бунтовщиков и началась Петровская расправа с полоненными, один из сподвижников Булавина, атаман Игнатий Некрасов, решился с своею дружиной, состоявшею из 2000 казаков, бежать на Кубань, за российский рубеж, во владения крымского хана.

Но во владениях крымского хана Некрасов жил недолго. Еще в царствование Петра, когда начались войны с турками и русские войска, направляясь к турецким пределам, начали тревожить кубанских поселенцев, Некрасов и большая часть казаков поднялись с Кубани и пустились дальше – искать оседлого места во владениях турецкого султана. Султан принял казаков милостиво, дал им позволение селиться по берегам Дуная, при впадении его в Черное море, и жить по своим обычаям, только не нарушая верности султанскому правительству и исправно являясь на службу в военное время. Новые подданные султана, по имени своего предводителя Игната Некрасова, получили у турок название Игнат-казаков, а сами стали называться Некрасовцами.

Так явились первые поселения русских старообрядцев на Дунае, в так называемой Добрудже. Это место, лежащее неподалеку от русских границ, впоследствии, когда начались частые войны с турками, сделалось передовым постом, куда направлялись обыкновенно русские войска. С появлением русских войск, часть Некрасовцев обыкновенно переселялась из Добруджи во внутренние области Турецкой империи. Правда, это были переселения большою частью временные, – с прекращением войны, по миновании опасности, переселенцы возвращались обыкновенно на свои старые места, в свою Добруджу; но случалось, что иные из этих переселенцев предпочитали оставаться там, куда на время загоняла их нужда. Таким образом, явились поселения Некрасовцев даже в местах столь далеких от Добруджи и Дуная, как берега Эносского залива, где существует и доселе некрасовское селение Казак-кёй198, и даже малоазийский берег Мраморного моря, где находится другое, более известное некрасовское селение с турецким названием Бин-эвле (тысяча домов), иначе Майнос, как обыкновенно зовут его сами Некрасовцы. Казак-кёй теперь ничтожное, полузабытое селение; Майнос гораздо значительнее, но все-таки своему названию Бин-эвле далеко не соответствует. Самую замечательную принадлежность Майноса составляет теперь то, что здесь сохранились во всей первобытной, неповрежденной чистоте своей казацкие нравы и порядки времен Некрасова с товарищами: майносцы – это каким-то чудным образом до нашего времени сохранившиеся в азиатской глуши живые представители тех вольных русских людей, что в начале XVIII века пришли на Дунай с берегов Дона и Кубани199.

Добруджа, где первоначально поселились Некрасовцы, продолжала однако же оставаться и остается главным местом жительства задунайских раскольников. Здесь раскольническое население с течением времени достигло весьма значительной цифры, и не столько путем естественного размножения казацких семей, сколько вследствие наплыва новых беглецов из России по проложенной Некрасовцами дороге в султанские владения. Новые русские выходцы уже вовсе не принадлежали к потомкам славного войска донского: это были, как и в липованских селениях Буковины, те из ревнителей „древнего благочестия“, которым почему-либо сделалось не совсем удобно оставаться в России. Некрасовцы, по старому казацкому обычаю, радушно принимали их в свое общество, и многие из этих выходцев начато жить под именем и на правах Игнат-казаков, хотя тех казацких качеств, которыми отличаются прямые потомки Некрасовцев, приобресть уже не могли. Впрочем, большею частью они селились отдельно от казаков, по турецким городам и местечкам, или заводили свои собственные поселения. Из таких поселений, где раскольники живут не на казацких правах, известны в Турции: Камень (неподалеку от Мачина), Новинка (близ Гирсова), Татарица (на пути из Силистрии к Туртукаю); кроме того, значительное число пришлых из России раскольников живет в Тульче, Исакче, Мачине, Бабадаге (по раскольническому названию Баба) и в разных местечках, рассеянных вдоль морского берега, до самого Адрианополя, – до Ядрина, как называют его раскольники.

Средоточие раскольнического населения в Турции составляют и поныне те казацкие села, которые были основаны первыми бежавшими с Кубани Некрасовцами. Таковы именно следующие три слободы, сплошь населенные раскольниками: Сары-кёй200, Слава и Журиловка. В сороковых годах эти коренные некрасовские селения были довольно многолюдны и не бедны. Некрасовцы жили здесь на старых казацких правах: в военное время обязаны были высылать молодых людей на службу, в мирное свободно занимались рыболовством и иными промыслами, управлялись своими стариками и выборным атаманом, судились своим собственным судом в казацком „кругу“, – держались вообще старых казацких обычаев.

Главным связующим началом для некрасовских обществ служат не столько казачество с его старинными вольностями, сколько та мнимо-старая вера, якобы гонимая на Руси от лет Никона патриарха, за которую их предка, Булавин и Некрасов с товарищами, восстали не меньше, чем за свою казацкую волю. Слепая приверженность к этой „старой вере“, соединенная с сильною враждой против православия, к сожалению, удержалась в их обществах гораздо крепче, нежели самая любовь к казачеству: она составляет общую и главную принадлежность всех добруджинских Некрасовцев и держит их в тесном общении не только между собой, но и со всем задунайским раскольническим населением. Замечательно, что здесь, у турецких раскольников, нет даже того раздробления на секты, которое составляет общую принадлежность раскола и вносит столько вражды в раскольнические общества: все турецкие раскольники, за ничтожными исключениями, всегда принадлежали и принадлежат доселе к поповщинскому согласию, хотя приобретение беглых попов всегда представляло для них немалые трудности, так что бывали времена, когда во всей Добрудже не имелось ни одного раскольнического попа. Случалось также, что под именем попов жили и действовали у Некрасовцев разные бродяги, никогда не имевшие священного сана, – жили, разумеется, до первого случая, открывавшего обман, и тогда над самозваным попом, если не успевал он заблаговременно скрыться, чинилась короткая казацкая расправа: в куль – да в воду. И те попы, которые приходили не с фальшивыми ставлеными грамотами, были в нравственном отношении не много лучше бродяг: сами Некрасовцы, при всем своем невежестве и грубости нравов, терпели их только ради крайней нужды в священстве, для совершения необходимых церковных треб, и за тем не ждали от них ничего. Ни религиозного, ни нравственного влияния на свою паству некрасовские попы обыкновенно не имели, да и не думали иметь. Крайне ограниченным потребностям Некрасовцев в этом отношении удовлетворяли их уставщики и дьяки, их старики-начетчики и живущие между ними иноки.

Добруджинское иночество составляли главным образом раскольнические монахи, бежавшие из России, число которых значительно возросло именно в царствование императора Николя Павловича, когда на раскольнические монастыри у нас в России обращено было строгое внимание правительства, что и побуждало многих раскольнических иноков переселяться на более спокойное жительство к своим заграничным одноверцам, – в Австрию, в Турцию, в Придунайские Княжества. В Добрудже некоторые из иноков жили отдельными кельями, по близости некрасовских селений, и в самых селениях; но главным приютом задунайского раскольнического иночества служил так называемый Славский скит, расположенный в трех верстах от Славы, среди леса, и, как все раскольнические скиты, состоящий из отдельных хаток, или келий, разбросанных без порядка вокруг часовни. Основателем Славского скита и настоятелем его в сороковых годах был старец инок Макарий; а братство главным образом составляли выходцы из русских раскольнических монастырей и скитов: в том числе были иноки и Лаврентьева монастыря, – уже известные читателям Аркадий Дорофееев, или Лысый201, Алимпий Вепринцев и др.

Когда слух о том, что буковинские раскольники затевают дело о приобретении архиерея для старообрядцев, дошел до некрасовских селений, здесь приняли его с большим сочувствием. Некрасовым по душе была мысль иметь свое собственное священство, навсегда избавиться от этих беглых великороссийских попов, которые им так опротивели, и приобретение которых становилось все труднее и труднее. Впрочем, были между ними и такие, что смотрели не очень благосклонно на затею буковинских искателей архиерейства.

42. Пребывание Павла и Алимпия у Некрасовцев, в Тульче и Константинополе
В Добружку, и именно в Славский монастырь, Павел и Алимпий приехали 19 сентября 1845 года. Здесь пробыли они двое суток, беседуя со старцами о своих предположениях и надеждах относительно учреждения старообрядческого архиерейства. Старцы Славского скита вполне сочувствовали их предприятию, и, как истые представители старообрядцев, искренно веруя в существование сокровенных „древлеправославных“ епископов, выражали особенное желание, чтобы приобретен был епископ именно из таковых: настоятель инок Макарий даже снабдил Павла и Алимпия посланием к знакомым своим, издавна живущим при берегах Нила „египетским старцам“, которые, как он надеялся, могли сообщить им сведения о епископах „древнего благочестия“; славские отцы советовали также не оставлять без внимания и известные, обращающиеся между старообрядцами сказания о том, где и как можно обрести „древлеправославное епископство“. Павел смиренно внимал этим старческим наставлениям и обещался в точности оные исполнить, хотя уже в то время не имел никакого доверия к раскольническим сказаниям о „древлеправославном епископстве“, которым так простодушно верили еще славские отцы.

Между тем о прибытии Павла и Алимпия в Славский монастырь скоро проведала в трех некрасовских селениях. Сарыкёйцы особенно желали узнать о намерениях и надеждах инока Павла относительно приобретения епископа; они послали нарочно в славский скит двух почетных казаков – звать к себе Павла и Алимпия. В ожидании гостей старики собрались в доме казака Осипа Семенова Гончарова, где назначена была квартира для них, и встретили их с большим почетом. Здесь за трапезой Павел долго беседовал с стариками о своем деле. От Гончарова все отправились к уставщику Карпу Яковлеву, потом к атаману Козьме Василискову: и „просидели у него (пишет сам Гончаров) даже до свету с восторгом и великою любовью, даже не могли видеть, когда нощь прошла в приятном разговоре, даже никто из нас той нощи и сна не принял ни мало“202.

Инок Павел хорошо понимал, что для успешного окончания предприятия ему было весьма не излишне заручиться расположением некрасовских обществ, и потому употребил все свое искусство, чтобы заслужить это расположение. В Сарыкёе прожил он более двух дней; виделся и беседовал со всеми почетнейшими лицами в селении. Когда, наконец, Павел и Алимпий собирались ехать далее, сарыкёйцы не знали, чем выразить им свою признательность за посещение и как засвидетельствовать свое сочувствие к их делу: приготовили подводу, нанесли разных дорожных запасов, а Гончарову, человеку бывалому, хорошо знавшему дорогу в Царьград, поручили проводить гостей, по крайней мере, до Тульчи и там пристроить на покойную квартиру, пока найдут место на пароходе. На прощанье, старики поклонились Павлу и Алимпию до земли и сказали: „даруй вам Господи получить вся благая“! – вообще проводили их с великою честию.

В Тульче Осип Семенов поместил путешественников у самого зажиточного из местных старообрядцев, Саввы Рукавишникова. Здесь инок Павел написал и вручил Гончарову для доставления по принадлежности благодарственные письма сарыкейскому обществу и настоятелю Славского скита Макарию. Вообще, он был очень доволен приемом, какой ему сделали Некрасовцы; но здесь, в Тульче, пришлось ему встретиться и с одним из горячих противников старообрядческого архиерейства. Там жил некий инок Аркадий, называвшийся тульчанским, человек не очень далекого ума, но крайне самоуверенный, даже с притязаниями на прозорливость. Учреждение самостоятельной раскольнической иерархии он, подобно Гусеву и некоторым другим, почитал непозволительным и опасным нововведением, потому громко порицал затею белокриницких иноков. Павлу это было известно; однако же, пред отъездом из Тульчи, уже отправляясь на пароход, он зашел к Аркадию проститься, питая надежду, что смягчится его сердце. Побеседовали немного: Павел поднялся и говорит:

– Прости, отче, и благослови.

– Не благословляю, – отвечал Аркадий.

– Отче, благослови! – повторил Павел.

– Не благословляю! Не благословляю! – твердил непреклонный инок Аркадий.

Павел и Алимпий ушли от него с огорчением. Случилось же, что направляясь к пароходной пристани встретили они лаврентьевских старцев, Аркадия и Евфросина, которые только что прибыли в Тульчу на пути из Мануиловского монастыря в Славский скит. Так как до отъезда парохода оставалось еще довольно времени, то Павел возвратился с ними в дом Рукавишникова, чтобы еще побеседовать о своем деле. Потом все проводили его до пароходной пристани. Прощаясь, Павел, сказал Аркадию Лаврентьевскому:

– Прости, отче, и благослови нас на сие дело!

Аркадий был поставлен в затруднение: ему не хотелось огорчить Павла решительным отказом; с другой стороны он опасался дать благословение. Помолчав немного, Аркадий ответил:

– Бог да сотворит с вами, якоже хощет!

Павел поклонился ему низко и сказал:

– Спаси Христос, отче!

„Смотрите обоих разумы, лаврентьевского Аркадия и тульчанского (замечает по сему случаю Гончаров): они были в одном сомнении о епископе; но первый не оскорбил отца Павла о благословении, а тульчанский Аркадий невежеством своим опечалил“203.

Но самым важным приобретением для Павла и Алимпия было завязавшееся теперь знакомство их с самим Гончаровым, который нашел им весьма нужных покровителей особого рода. Гончаров, или Гончар, как обыкновенно звали его Некрасовцы, был весьма замечательною личностью среди добруджинских раскольников. Человек тонкий и умный, наделенный редкой памятью, неутомимо деятельный и предприимчивый, словом – совершеннейший тип русского казака-Некрасовца, к тому же умевший говорить по-турецки, он имел тесные связи с польскою эмиграцией в Константинополе и в других турецких городах: сам пан Чайковский (Садык-паша) был в числе его благоприятелей204. Приняв во внимание, что Павел еще первый раз ехал в Константинополь и потом должен был отправиться в далекие и опасные странствия, не имея ни знакомых, ни покровителей, Гончаров нашел не лишним предложить ему покровительство этих своих друзей, у которых повсюду имелись сильные связи; да и в главном деле, в приискании епископа, эти покровители, по соображениям Гончарова, могли оказать Павлу с Алимпием весьма важные услуги и в Константинополе и в других местах, особенно же если бы потребовалась защита от каких-нибудь нападений со стороны русского правительства. Павел как нельзя лучше оценил всю важность предложенных Гончаровым услуг и принял их с величайшею благодарностью: с этого времени он звал Иосифа Семеновича не только своим искренним благоприятелем, но и незабвенным благодетелем. Сами сарыкёйские Некрасовцы, хотя и невыгодно смотрели на сношения Гончарова с польскими агентами, но именно как человеку сильному, между прочим, этими связями и поручили ему проводить Павла с Алимпием до Тульчи. Здесь Осип Семенов действительно представил их постоянно жившему в Тульче эмиссару польской эмиграции, Жуковскому205. Объяснив сущность дела, ради которого странствуют липованские иноки, Гончаров просил Жуковского рекомендовать сих иноков и самое их дело покровительству эмиграции в Константинополе и в иных местах, куда позовет их надобность. Члены польской эмиграции, работавшие в Турецкой империи, чрезвычайно дорожили тогда своими связями с раскольническим населением в Турции206; притом же в самом предприятии основать раскольническую архиерейскую кафедру Жуковский с первого раза почуял недоброе для России: понятно, что он принял Павла и Алимпия с распростертыми объятиями, со всею готовностью предложил им мощное покровительство эмиграции, и снабдил их при отъезде в Константинополь рекомендательными письмами к пану Чайковскому и некоторым близким ко двору султана лицам польского происхождения207.

В Константинополе Садык-Паша принял Павла и Алимпия, рекомендованных Жуковским и Гончаровым, со всей предупредительностью, и охотно предложил им свое покровительство и услуги. Расспросив подробно о цели их приезда собственно в Константинополь, Чайковский, во-первых, объяснил им, что входить в какие-либо сношения с патриархом по делу об учреждении старообрядческой иерархии никак не следует: „ибо (писал в последствии инок Павел со слов Чайковского) каждое слово будет ведомо русскому консулу, у коего там, в патриархии, всегда присутствует логофет: а дух русский всем известен!“ Затем он указал Павлу ближайший способ приобрести епископа, – именно советовал обратиться к живущим в Константинополе безместным архиереем: ибо „там, в одной окружности города (как опять писал инок Павел со слов Чайковского), находится шесть патриархов и более двадцати архиереев, удаленных от своих епархий по прихотям Порты, но извержению, или запрещению не подлежащих, – они все свободны, когда только восхотят – и священнодействуют надлежащим порядком, по чину архиерейскому“208. О существовании таких „безместных“ архиереев в Цареграде Павлу и прежде было известно, – на них именно он и рассчитывал больше всего, предпринимая сюда путешествие; со стороны Чайковского важна была собственно та услуга, что он, чрез своих агентов, мог собрать и сообщить Павлу точные сведения об этих существовавших в Константинополе епископах, и именно брал это дело на себя, посоветовав Павлу в него не вмешиваться лично из опасения того же „всем известного русского духа“. А в отклонение всяких подозрений со стороны греческих и русских „шпионов“, Чайковский находил полезным для Павла и Алимпия, чтобы они на время и совсем уехали из Константинополя. Не мог не видеть инок Павел всей разумности этих советов, равно как всей искренности, с какой они давались, – и преисполнился глубочайшею благодарностью к своему вельможному другу. Предложение уехать на время из Константинополя он мог исполнить тем удобнее, что во всяком случае ему необходимо было, ради успокоения старообрядцев и для очищения совести, совершить путешествие в Сирию, Палестину и Египет, – в страны якобы обитаемые „древлеправославными епископами“. В это путешествие мог он немедленно отправиться, предоставив новым друзьям своим заботу о приискании в Царе-граде „желаемого предмета“. Чайковский, с своей стороны, вполне одобрил этот план, и, отпуская Павла и Алимпия в далекое странствие, снабдил их рекомендательными письмами к членам польской эмиграции в Бейруте, Яффе, Каире и других местах, – новая услуга, которую очень дорого ценил инок Павел209.