Субботин 7

Странствие Павла и Алимпия по Сирии и Палестине
Итак, белокриницкие странствователи отправились в Сирию, Палестину и Египет, оставив в Константинополе, свое дело на попечение пана Чайковского с товарищами. Теперь, когда инок Павел мог питать уже несомненную надежду на приобретение епископа из числа безместных, проживающих в Константинополе, путешествие в Сирию и прочие страны он предпринимал, не столько для того, чтобы искать там потребного для белокриницкой кафедры архипастыря (хотя, разумеется, не преминул бы воспользоваться представившимся к тому случаем), сколько с двумя следующими целями: 1) навести точные справки о мнимых „древлеправославных“ епископах, якобы там обитающих, чтобы можно было таким образом дать решительный ответ тем старообрядцам, которые простодушно верили в существование таких епископов; 2) личным наблюдением дознать, какое крещение употребляется у живущих там христиан, – трехпогружательное, или обливательное, так как именно вопрос о крещения был единственным, решение которого считал он необходимым „для безсумнительного приятия приходящих священных лиц в сущем их сане“. Из своих странствий по Сирии, Палестине и Египту инок Павел писал пространные, весьма примечательные письма к Геронтию, очевидно с тою целию, чтобы письма эти из Белой-Криницы были сообщаемы во все главные старообрядческие общества: в них он излагал преимущественно свои наблюдения именно по двум указанным пунктам210.

Любезно распрощавшись с своими царьградскими благодетелями, провожавшими их до пристани, Павел и Алимпий сели на пароход вместе с пассажирами, отправлявшимися в Иерусалим на поклонение гробу Господню. Предположив начать свои странствия с патриархии Антиохийской, Павел и Алимпий вышли на берег в Бейруте.

Совершив трудный переход через Ливанские горы, они направили путь прямо к Дамаску, в местопребывание Антиохийского патриарха. Все христиане, каких случалось им встречать на этом пути, крестились троеперстно, значит, по их понятию, были неправославные; о существовании епископов глаголемых „древлеправославных“, и вообще старообрядцев, здесь не было и слуху. Особое внимание Павел обратил на существующих в Сирии последователей древних, современных вселенским соборам, сект, и именно тех, которые поименованы в 95 правиле шестого вселенского собора, как подлежащие приятию третьим чином, каковы: несториане, евтихиане и севериане. Наблюдения над ними производил он с тою целию, чтобы решить, нельзя ли будет в случае крайности заимствоваться от них епископом, – и вот к каким пришел заключениям: „Еретиков этих – несторианов, евтихианов, северианов и прочих, кои по 95 правилу шестого вселенского собора могут приняты быть в православие третьим чином, мы видели, церкви их и богослужение смотрели; но теперь просить их архипастырей в нашу веру не рассудили, по причинам следующим: а) самые главные догматы их веры, за которые они соборами осуждены, столь богопротивны, что греки благочестием догмата веры о самом Боге отстоят от них столь высоко, как небо от земли; б) наружные церковные обряды их, не говоря пред нашими, но и пред греческими, весьма отвратительны; каждая из них ересь в своих догматах и преданиях столь укореневши, что поколебать их архипастырей весьма трудно“. Оставалось наведаться у здешних православных греков, нельзя ли от них получить епископа, Павел нашел доступ к самому патриарху Антиохийскому Макарию; но из личной беседы с ним вынес убеждение в совершенной невозможности и отсюда заимствоваться епископством: „Были мы в Дамаске (писал он) и лично с греческим Антиохийским патриархом говорили, который, по замечанию нашему, кажется, не может даже и двинуться без ведома русского консула, под надзором коего строится в Дамаске при патриархии огромная каменная церковь во имя святителя Школы Чудотворца, от имени и иждивения русского царя Николы: то, что тут можно сделать?“211. Притом же в патриаршестве Антиохийском совсем не было „безместных“ епископов, на которых собственно и рассчитывали белокриницкие ловители архиереев. Павел отметил только, что повсюду здесь видел в употреблении трехпогружательное крещение.

Из Дамаска Павел и Алимпий возвратились в Бейрут, и, дождавшись нового парохода, поплыли в Яффу. Здесь он одного благодетельного пана запаслись они рекомендательным письмом к русскому консулу и с первым караваном отправились в Иерусалим. В Иерусалиме они приняты были очень внимательно, и занялись осмотром святого града и его окрестностей. В посланном отсюда письме к Геронтию Павел очень подробно описал иерусалимские свои наблюдения и впечатления212. Из этого описания видно, что он смотрел с свойственным раскольнику предубеждением на обладаемые неверными святые места, хотя по временам, при посещении этих мест, как бы невольно подчинялся движению религиозного чувства. И здесь, в странствиях по Иерусалиму и его окрестностям, Павла занимал всего больше главный „предмет“, ради которого предпринято странствие. Что здесь невозможно обрести ни единого именуемого „древлеправославного“ епископа, в этом он скоро убедился, ибо и здесь повсюду видел троеперстие и прочие обряды, содержимые „никонианами“. Не видел он возможности предложить Белокриницкую кафедру и кому-нибудь из действительно-православных епископов, даже потому, что здесь, как и в Сирии, безместных архиереев также вовсе не было: посему-то Павел во все время своего пребывания в Палестине хранил об этом предмете глубокое молчание. Зато он весьма доволен был своими изысканиями об употребляемом здесь способе крещения. Изыскания же эти он производил с величайшею внимательностью, и в письме своем к Геронтию говорит о них подробно. Здесь во-первых, поместил он целую статью „О крещении детей арабских в Иерусалиме“, во-вторых – беседу с греками в Архангельском монастыре о совершаемом у них крещении. В описании крещения арабских детей он сделал, на основании своих личных наблюдений, такое общее заключение: „а крестят непременно во всей даже окрестности иерусалимской совершенно тремя погружениями, для того в церквах имеют по две купели: одна обыкновенная – для новорожденных, а другая, на случай, великая – для взрослых“. Чтоб это общее заключение подтвердить еще более, для того и вступил он в беседу со старцами Архангельского монастыря, начав беседу именно вопросом: „давно ли у них, греков, стали крестить в три погружения?“ – „На вопрос сей (пишет Павел) они просмеялись, почли это за глупый вопрос. Неужели мы, – тотчас возразили нам, – о принятии сего божественного догмата не знаем, что греки приняли крестить погружением в воде от самого Иисуса Христа, крестившегося во Иордане, что самые уставы в книгах греческих, как в древних, так точно и в нынешних, всякому умеющему читать очевидно свидетельствуют; а обливание есть римского папы предание, что в греках называется схизма“. Далее Павел пространно излагает, что говорено было греками в защиту постоянного, неизменного употребления у них трехпогружательного крещения против возражений, которые нарочно, искушая их, предлагал им; сообщает также и с своей стороны некоторые новые соображения и доказательства в подтверждение сделанных греками показаний. Все это он писал, очевидно, с целию – убедить своих многочисленных читателей, что старообрядцы несправедливо обвиняют греков в обливании и что от греков, как, несомненно, имеющих трехпогружальное крещение, и самое священство к принятию несумнительно.

Собравши в Иерусалиме нужные сведения о крещении греков, Павел считал вполне достигнутою цель своего путешествия в Палестину и не видел уже надобности долее жить в Иерусалиме: „теперь мы уже ни в какие разглагольствия не простираемся, но, от всех уклоняясь, располагаем только свой план, и каждодневно приискиваем случая, как бы скорее отправиться на предлежащее дело главной нашей препорученности“. Это значило, что Павел готов был ехать из Иерусалима прямо в Константинополь, где производились уже Чайковским и прочими его благоприятелями хлопоты „по делу главной препорученности“, и путешествие в Египет даже не считал теперь особенно нужным. Но ехать в Константинополь не было возможности за неимением „благонадежной оказии“, и по причине неблагоприятного для морских путешествий времени, тем более, что тогда не существовало еще правильных пароходных рейсов из Бейрута и Яффы. Представился же случай пробраться в Константинополь другим путем, очень далеким и опасным, на который, однако же, Павел и Алимпий по разным соображениям безотлагательно решились. „Открылся случай ехать другою страной, чрез Аравию в Синай, и полагаем, если Бог благословит, нежели нам на месте сидеть в ожидании случая, лучше между тем отправиться в Синай; а там переедем Чермное, то есть Красное море, где переходил Моисей, и побываем в Египте; потом чрез Александрию прямо в Константинополь. И как говорят, что мы в Александрии успеем застать пароход, то этот путь наш продолжится немного дольше, чем чрез Бейрут, куда случая нам еще не предвидится. Итак, мы на это решились. А наипаче сие произволение наше состоит в том, чтобы пройти тою страной единственно для верного сведения и конечного успокоения дальных размышлений своих и прочих“213.

44. Пребывание Павла и Алимпия в Египте и обратный путь в Константинополь
Из Иерусалима Павел и Алимпий выехали 12-го декабря 1845 года, прожив там ровно двадцать дней. От Газы до Суэса шли более трех недель, испытав все лишения и трудности путешествия на верблюдах по песчаной Аравийской пустыне. 6-го января 1846 года они приехали в Суэс и отправились далее, до Каира, также на верблюдах.

В Каире Павел и Алимпий позаботились прежде всего отыскать тех старообрядческих старцев, к которым имели послание от славских отцов. Старцев этих было четверо; они жили на Булаке, близ реки Нила, „питаясь от трудов рук своих“. Настоятель этого маленького братства – инок Симеон жил там уже около сорока лет. „Какою же они радостью были обрадованы (повествует Павел), как увидали нас паче всякого чаяния! – и приняли в свою келью с распростертыми объятиями, как присных братий своих, и мы пробыли у них дней шесть“. Под их руководством Павел и Алимпий осмотрели город, его окрестности и достопримечательности; наипаче же „расспрашивали у них о тамошних обстоятельствах и о разных религиях, так как им все обстоятельно там известно“214. О церковных обстоятельствах Павел и Алимпий узнали от них, что с епископами Александрийской патриархии говорить о переходе в старообрядчество нет никакой возможности, а безместных, которым можно было бы сделать предложение, точно так же, как в Сирии и Палестине, не имеется. О „древлеправославных“ же епископах, акибы крыющихся между прочим и в Египте, они отвечали решительно, что здесь таковых вовсе не существует, и все о них слухи – совершенный вымысел215; наконец „о тамошних религиях засвидетельствовали, что не только восточные там крестят в три погружения всеобдержно, но даже и католической веры также погружают, подражая восточным обычаям“. Так египетские старцы написали обо всем этом и славским отцам, в ответ на письмо их216. Свидание с этими египетскими старцами имело таким образом великую важность для Павла: на их свидетельство он мог смело опереться в том, что и сам говорил о невозможности обрести „древлеправославного“ епископа и о повсюдном существовании у греков трехпогружательного крещения. Старцы оказали Павлу с Алимпием и ту еще важную услугу, что под их покровительством они очень удобно жили в Каире и беспрепятственно устроили свой отъезд в Константинополь, чрез Александрию.

В Александрии Павел и Алимпий пробыли менее суток: „ибо надобности в ней уже не было“ после того, как о всех „обстоятельствах“ они собрали точные сведения в Каире, главным же образом потому, что представилась возможность немедленно (22 января) отправиться в Константинополь. В Средиземном море им пришлось выдержать страшную бурю. Также и в Дарданелльском проливе пароход более суток боролся с ветром, и только 30-го января удалось им высадиться в карантин. Здесь, сидя в карантине, в преддверии Цареграда, Павел на свободе подводил итоги своих наблюдений во время трехмесячного странствования по Сирии, Палестине и Египту. Свои заключения, дальнейшие планы и ожидания он изложил в пространном письме к Геронтию, писанном отсюда же, из Дарданелльского карантина. Сущность этих Павловых заключений и ожиданий состояла в следующем: „Касательно настоящего нашего дела о занятии священством от греков мы теперь совестью совершенно спокойны, потому что обтекли при помощи Божией все четыре греческие патриархии и своими глазами ясно видели, что везде у них единообразно совершается крещение в триипостасное Божие имя тремя погружениями... А когда крещение от еретик приято, то уже рукоположение наипаче... От Цареградской патриархии, где действительно трехпогружательное крещение производится, мы уже не сомневались заимствоваться архиереем; но однако отправились во вселенную, – желательно было осмотреть и прочие восточные патриархии за Средиземным морем; да еще льстились мы и другою надеждой, – не благоволит ли Бог обрести точно нам единоверного архиерея. Но теперь, сверх нашего краткого по вселенной обтечения и обозрения, еще осведомились от отцев египетских, что если б угодно было Богу, то им, по столь долговременному в тех странах обитанию и прилежному распытыванию, кажется, всех лучше и удобнее узнать бы можно, – однако они ничего о том не знают. Следовательно, Бог не благоволит нам тех искать, если где и есть покровены Божиею рукою от знания мира; а нам есть довольно возможное предоставлено средство – искать сообразно правилам соборным... Поэтому нужно нам было осмотреть в Сирии, Палестине, Аравии и Египте еще и прочие веры, которые за ереси их вселенскими соборами осуждены и проклятию преданы, но, по 95 правилу шестого вселенского собора, достойны к принятию в православие без покрещевания“. Еретиков этих – несториан, евтихиан, севериан и др., как было уже сказано, Павел нашел по религиозному состоянию несравненно хуже греков. А на православных епископов трех патриархий: Антиохийской, Иерусалимской и Александрийской, чтоб они перешли в раскол, надежды не было. „В тамошних местах, в Сирии, Палестине, Аравии и Египте, свободных епископов ни у греков, ни у прочих вовсе нет“; „уцеломудрить“ же кого-нибудь из сих действительных епископов, то есть обратить в старообрядчество, по замечанию Павла, – „есть дело претрудное и только одного Бога“. „А как мы уже видели, – продолжает он,– в Цареграде удобное средство, так что там в одной окружности шесть патриархов и более двадцати архиереев, удаленных от своих епархий по прихотям Порты, но извержению, или запрещению не подлежащих: то мы оставили те места и приехали на здешний берег, где начнем дело обыкновенным порядком“. И когда „желаемое получим, как и не сумневаемся, тогда воспоем благодарным гласом: Благословен Бог наш, изволивый тако!“217

45. Возвращение Павла и Алимпия в Константинополь; неудачные переговоры с одним из безместных епископов
Высидев определенный срок в Дарданелльском карантине, 15-го февраля 1846 года Павел и Алимпий возвратились в Константинополь. Здесь, на пристани, их ожидали цареградские друзья и благодетели, которым они успели послать из карантина весточку о своем приезде: встреча была самая радушная218. Для Павла эта радушная встреча от покровителей-поляков была тем приятнее, что теперь-то именно и предстояла надобность в их помощи и покровительстве. В отсутствие Павла и Алимпия, их константинопольские друзья, согласно обещанию, навели уже необходимые справки – на кого из безместных архиереев могут они рассчитывать, как на способного принять их предложения. Справки оказались впрочем, не особенно утешительны для искателей архиерейства: не взирая ни на какие нужды и лишения, никто почти из православных епископов не согласился и помыслить об измене православию. „Из числа толикого множества архиереев (писал впоследствии Павел) только два изъявили желание выслушать предложение (о Белокриницкой кафедре), а то все формально, с первого слова, как только услышат, что (нужно идти) в чужую землю и другую религию, отряхивали руки, и просили отъити скорее прочь, чтобы кто не услышал и не узнал бы патриарх219.

Всю надежду пришлось возложить теперь на этих двух, оказавшихся менее неприступными. Чтобы войти в переговоры с ними, Павлу и Алимпию необходим был искусный, знающий языки посредник: друзья приискали им способного к этому делу человека, – это был некто Константин Огнянович, родом серб, человек довольно образованный и свободно объяснявшийся на нескольких языках, в том числе по-гречески и по-русски, имевший связи с патриаршим домом и многим из Православных епископов лично знакомый, к тому же еще и австрийский подданный, так как родина его была в Банате220. Он принял с готовностью предложение состоять при Павле и Алимпие переводчиком и быть вообще посредником в их переговорах с православными епископами о занятии архиерейской кафедры у старообрядцев.

Итак, Павел и Алимпий, под покровительством Чайковского и при посредстве Огняновича, решились вступить в переговоры с двумя из проживавших в Константинополе безместных архиереев, изъявившими некоторую готовность выслушать предложения о Белокриницкой кафедре. Первый, с которого начаты были переговоры и имя которого в точности нам не известно, по свидетельству Павла, „весьма занялся выслушиванием белокриницких посланников и через многие дни вел с ними беседу об религии“221. У Павла, очевидно, составлен был определенный план, как вести беседу с греческими епископами в видах удобнейшего склонения их в пользу старообрядчества. Человек предусмотрительный, хорошо понимавший характер лиц, с которыми вел дело, и давно уже решивший в своей совести, что ради доброй якобы цели дозволительно всякое лукавство, умолчание и искажение истины, он положил за правило: в беседах о старообрядчестве с грековосточными епископами никак не упоминать о самом главном, – о том, что старообрядцы признают Грековосточную церковь еретическою и что за это собором греческих и российских иерархов в 1667 году сами подвергнуты проклятию и отлучению от православной церкви. Он понимал как нельзя лучше, что упомянуть об этом греческому епископу, приглашать его к переходу в общество, православною церковию канонически отлученное и подвергнутое анафеме, значило бы с первого же раза положить конец всем дальнейшим беседам о старообрядчестве; умолчать же об этом главнейшем пункте он имел полную возможность, так как о действительных отношениях раскола к православию в то время, так же как и ныне, не имели понятия даже те весьма немногие из греческих пастырей, которые считали себя знакомыми с историей церкви российской. Минуя, таких образом, самую сущность дела, Павел в своих беседах с совращаемыми епископами намерен был ограничиться указанием, что старообрядчество содержит обряды, отличные от обрядов греко-российской церкви, и что в этом отношении имеет пред сею последнею великое преимущество, так как будто бы в своих обрядах осталось вполне верным священной древности, греко-российская же церковь, приняв якобы новые обряды, чрез то самое отступила от святоотеческих преданий. Правда, он хорошо понимал, что нельзя будет ограничиться только этими уклончивыми объяснениями, что рано или поздно епископу, убежденному, или убеждаемому перейти в старообрядчество, нужно будет сказать и о том, что он обязан будет, переходя в старообрядчество, отречься от православной церкви, признать ее еретическою, и сам, яко еретик, подвергнуться известному чиноприятию. Но когда и как приступить к таким щекотливым объяснениям, на это Павел намерен был ожидать указания от будущих обстоятельств, полагаясь притом, как любил выражаться, на „судьбы Божии“, которые все устроят к лучшему; теперь же считал необходимым в беседах с инославными епископами соблюдать именно указанную выше „благоразумную“ осторожность и уклончивость, не входя в объяснения о том, что им надлежало бы ведать, прежде всего, и что, однако же, до времени опасно было сообщать им.

Так и ведены были беседы с первым из греческих епископов, изъявившим готовность выслушать белокриницкие предложения. Со стороны внешней законности дело о занятии, с разрешения австрийского правительства, архиерейской кафедры в Белой-Кринице не представляло ничего сомнительного вопрос заключался собственно в том, какие отношения должна иметь новая архиерейская кафедра к православной иерархии вообще, или – чем будет отличаться старообрядческий епископ от православного. Беседа должна была таким образом сосредоточиться на различии между старообрядчеством и православием. Различие Павел указал именно в обрядах, – и, ставши на эту почву, где он чувствовал себя особенно сильным, представил многочисленные свидетельства в подтверждение правильности и древности так называемых старых обрядов. Свидетельства эти, истинное значение которых мог оценить только человек хорошо изучивший старообрядческую литературу, произвела желаемое впечатление: собеседник Павла не нашел основания отвергнуть древность и правильность защищаемых им обрядов, тем больше, что в объяснениях Павла не слышал ничего противного православному учению. Потому употребление так называемых старых обрядов, он не признавал противозаконным; но с этим вместе и относительно правильности обрядов церкви греческой не допускал никакого сомнения, и все предъявленные Павлом возражения против них отвергал, как не имеющие силы. Признав таким образом, что главное, чем будто бы отличается так называемое старообрядчество от православия, ничего существенно важного не представляет, он соглашался принять на себя звание старообрядческого епископа, но так, чтобы и он сам и его паства находились в полном общении с православною церковию, к каковому общению никакого препятствия в старообрядчестве, по его мнению, не обреталось. Выслушав это, Павел нашел, что нужно открыть собеседнику хотя отчасти то, чего до времени не хотелось бы открывать, – и со всею осторожностью он объяснил, что принявши так называемые старые обряды, нужно будет навсегда уже отказаться не только от новых обрядов, но и от самой церкви, которая эти обряды содержит, и отречение от них учинить законным образом, по правилам. Одного указания на это было достаточно, чтобы православный епископ, доселе так доверчиво слушавший сладкоглаголивую беседу Павла о древности и правильности именуемых старых обрядов, теперь, понявши в чем дело, с негодованием прекратил всякие сношения с белокриницкими обольстителями: „когда ему предложено было (повествует сам Павел), что он должен будет приступить на староцерковные предания законным образом и к тому не мешать сладкое с горьким, то в тот же час и сей отряхнул руки, и решительно отказал, и горше всех сделался неприступен“222.

Теперь оставалось обратиться к другому из безместных греческих епископов, подававшему некоторые надежды на принятие белокриницких предложений. Это был именно – лишенный кафедры Босно-Сараевский митрополит Амвросий.

46. Краткая биография Амвросия
Амвросий родился в 1791 году. Он был сын одного священника румелийского города Эноса. По окончании курса богословских наук, в 1811 году, 20-ти лет от роду, эносским митрополитом Матфеем поставлен во священника. Овдовевши чрез два года, он был еще некоторое время в должности приходского священника, и потом решился принять пострижение в иноки. Это было в 1817 году; Амвросий имел тогда от роду 27 лет. Служба Амвросия шла вообще довольно успешно. В 1823 году он сделан, в сане игумена, настоятелем Троицкого монастыря, что на острове Халки; в 1827 году, по желанию Константинопольского патриарха Константия, переведен в настоятели же Мека-ревмской церкви, что в Босфоре, а потом патриарх Константий взял его на должность протосингелла великой церкви. Наконец в 1835 году патриархом Григорием возведен был в сан митрополита на Босно-Сараевскую кафедру. По свидетельству одной Боснийской лЛетописи“223, Амвросий был лучшим из греческих архиереев, являвшихся в Боснию и вообще не пользовавшихся расположением народа, – он был добр, нелюбостяжателен, заботился об угнетенном народе. Защищая народные интересы, он вошел в столкновение с турецкими правителями Боснии, и по их настояниям в 1840 г., после пятилетнего пребывания в Сараеве, был отозван в Константинополь.

Не зная за собою никакой вины, Амвросий ехал в Константинополь не без надежды получить по крайней мере новую епархию. Но эта надежда оказалась напрасною, и митрополит Амвросий поступил в число безместных архиереев, во множестве существовавших тогда в Константинополе и влачивших жалкую жизнь, среди унижений и лишений всякого рода224. Положение Амвросия, можно сказать, было еще бедственнее, чем положение его сотоварищей. При постоянной мысли об оказанной ему несправедливости, при горьких разочарованиях в своей надежде на получение кафедры, он должен был испытывать еще тяжелые материальные лишения, так как имел женатого сына, который жил при нем без всяких занятии. Скудной пенсии, которая выдавалась ему из патриархии225, и случайных ничтожных доходов, для получения которых приходилось столько унижаться, едва доставало ему с сыном на самые необходимые потребности; а невестку пришлось даже отправить на жительство к ее родным в Боснию. В таком положении провел Амвросий около пяти лет, и в течение этого времени, под влиянием огорчений и нужд всякого рода, виспиталась в душе его глубокая вражда к константинопольскому церковному правительству, и вообще последовала печальная перемена в его характере. Еще более почувствовал Амвросий тяжесть своего безвыходного положения, когда на патриарший престол возведен был Анфим 3-й, дотоле находившийся в близких с ним отношениях. С избранием Анфима на патриаршество Амвросий возымел надежду на получение какой-нибудь кафедры. Праздные архиерейские кафедры открывались; но патриарх Анфим замещал их молодыми людьми из своих приближенных, об Амвросие же оставил всякое попечение226. Это было самым чувствительным для него ударом: он понял, что теперь окончательно погибла всякая надежда на облегчение его участи в Константинополе; а глубокая затаенная вражда, которую с тех пор стал он питать к своему бывшему приятелю – новому патриарху, делала его цареградскую жизнь, под надзором и на нищенском жалованье у этого самого патриарха, еще более невыносимою...

В таком положении находился митрополит Амвросий, когда явились к нему Павел и Алимпий с предложением занять открываемую в Белой-Кринице с разрешения австрийского правительства архиерейскую кафедру у буковинских старообрядцев.

47. Первые сношения Павла и Алимпия с Амвросием и его сыном
Первоначально и Амвросий, подобно прочим епископам, отвечал на предложение белокриницких депутатов решительным отказом, видя в нем оскорбление и православной веры и своего епископского достоинства. „Казалось ему (рассказывает Павел), что если отступить от своей религии, то как бы отступить от самого Бога, ибо все греки вообще так говорят, что их вера, вкупе с великороссийскою, над всеми в целом свете верами, как солнце над землею, благочестием сияет. Итак, митрополит сперва отказал, яко боится и помыслить, чтобы отступить от своего патриарха и от своей греческой церкви“227. Отказу Амвросия Павел и Алимпий однако же не придали такой важности, как подобным отказам прочих православных епископов. Они надеялись мало-помалу дать иное направление его мыслям, воспользовавшись для этого именно крайне затруднительным его положением, о котором имели самые точные сведения. Здесь они намерены были приложить к делу тот же, хорошо знакомый им, способ совращения в раскол посредством обещания житейских выгод, который с таким успехом обыкновенно употреблялся у раскольников для приобретения беглых попов из среды угнетенного нуждой православного духовенства.

Теперь, однако же, приходилось повторить давно известный опыт в размерах, так сказать, грандиозных и с лицом, по своему иерархическому значению и особенно по своим личным качествам, стоявшим несравненно выше того класса людей, откуда обыкновенно набирались у раскольников беглые попы. Требовалось поэтому вести дело с большою осмотрительностью и ловкостью. Амвросия они оставили до времени в покое, а все внимание устремили на его сына – Георгия. С этим молодым еще человеком, особенно тяготившимся своим крайне стесненным положением, гораздо легче было, по их соображениям, завязать беседы о представляющемся для него удобном случае – изменить свою бедную жизнь, полную лишений всякого рода, на совершенно обеспеченную, в изобилии и довольстве, и объяснить ему, что для этого нужно будет его отцу пожертвовать весьма немногим, – отречься только от подчинения той высшей иерархической власти, которая собственно и виновата во всех его заключениях, вовсе не изменяя притом не древлеправославному учению, ни древлеправославной церкви. А склонивши на свою сторону подобными аргументами амвросиева сына, при его помощи, надеялись они возобновить прерванные объяснения и с самим Амвросием, чтобы потом, мало-помалу, привести эти объяснения к вожделенному концу...

Павел и Алимпий пригласили Георгия к себе228 и повели с ним беседу по предположенному плану. Изложили ему сущность дела об учреждении, согласно полученному от австрийского правительства дозволению, архиерейской кафедры в Белокриницком монастыре, и выразили сожаление, что его родитель, к которому они обращались с предложением занять сию кафедру, не благоволил надлежащим образом вникнуть в дело и отвечал отказом на их предложение; а между тем дело это, – говорили они, – не только вполне законное, но и доставило бы Амвросию благословение многих христианских обществ, страждущих лишением священства. Особенно же они старались показать Георгию, что сверх всего это дело принесло бы Амвросию немалые житейские выгоды, ибо с занятием новоучреждаемой кафедры, как они могут формальным образом поручиться, ему доставлено будет со всем его семейством такое обеспечение, какое сам он, по взаимному с ними условию, признает для себя достаточным. Изложив все это, Павел просил Георгия беспристрастно и внимательно рассудить, осмотрительно ли поступил его родитель, отвергнув предложение, столь законное, почетное и в его положении столь выгодное.

Несомненную выгодность этого предложения никто, конечно, не мог оценить так хорошо, как злополучный сын Амвросия. Да и во всем деле о Белокриницкой кафедре, как изложил его Павел, он, по своим понятиям, не находил ничего противозаконного, или бесчестного; но зная причины, по которым отец отвергнул предложение сделаться старообрядческим епископом, он попросил объяснения – действительно ли Амвросий должен будет, вступая на Белокриницкую кафедру, отречься от всякого общения с патриархом, у которого состоит в законной зависимости, и даже от самой религии православной. Павел не отрицал того, что Амвросий должен будет прервать все сношения с патриархом и не испрашивать патриаршего дозволения, на занятие Белокриницкой кафедры, на что, по его мнению, давали Амвросию даже право несправедливые, антиканонические в отношении к нему действия константинопольских духовных властей. Православной же религии, – объяснял Павел, – Амвросию не только не предстояло надобности изменять; напротив, от него именно потребуется, чтобы твердо содержал истинную древлеправославную веру. Это служило прямым переходом к тому, чтобы познакомить Георгия, сколько было нужно с глаголемым старообрядчеством. Сказавши, как вообще строго заботятся старообрядцы о соблюдении правой веры во всей неизменной чистоте ее, Павел указал и на то, что составляет якобы существенное различие между глаголемым старообрядчеством и православною церковью, то есть на именуемые старые обряды, в которых он старался показать более верное соответствие святоотческим преданиям, нежели в обрядах, употребляемых церковью, причем особенно распространился, по обычаю, о перстосложении для крестного знамения; указал также на строгое возбранение у старообрядцев непозволительных православному христианину обычаев, каковы, – брадобритие, употребление табаку и другие, относительно которых церковные власти попускают недозволительное послабление229.

Само собою, разумеется, что сын Амвросия, вообще не отличавшийся проницательностью ума, притом же получивший весьма скудное образование, о русском расколе не имел дотоле ни малейшего понятия: все, что говорил ему Павел, он принимал поэтому с полным доверием, без всяких возражений, тем более, что внутренне был уже предрасположен верить всему, что, так или иначе, способствовало осуществлению дела, обещавшего столь неожиданную и счастливую перемену в его безотрадной жизни. Этим конечно и объясняется, почему Георгий после первой же беседы с Павлом дал ему обещание – ходатайствовать пред отцом, чтобы тот благосклонно выслушал белокриницких послов и беспристрастно рассмотрел их предложения, в которых сам не находит ничего оскорбительного для православной веры и епископского достоинства230.

Для Амвросия наступила тяжелая пора внутренней борьбы между сознанием лежащего на нем долга, между желанием соблюсти, не взирая на все огорчения и нужды, непоколебимую верность своим обязанностям православного пастыря с одной стороны, и искусительною возможностью, посредством искреннего или неискреннего, действительного или притворного нарушения этих обязанностей, устроить себе и своему семейству жизнь спокойную, вполне обеспеченную – с другой. Многое влекло Амвросия на эту последнюю сторону, – и его личные отношения к цареградскому духовному правительству, и воспоминание перенесенных от этого правительства несправедливых огорчений, и безотрадность настоящего положения в зависимости от патриарха, и безнадежность будущего при наступающей уже старости, и ко всему этому забота об обеспечении сына, который именно обращался теперь к его родительскому чувству с неотступными просьбами принять предложение, обещающее такие несомненные выгоды. Требовалось немало нравственной силы, чтобы выйти победителем из этой борьбы, не поступиться своим долгом в виду стольких искушений. Прежде, когда Амвросий был действительным Босно-Сараевским митрополитом, он не имел недостатка и в нравственной силе, но теперь Амвросий был не тот, что прежде: под влиянием разных огорчений и нужд его характер значительно изменился, и устоять против стольких искушений у него не стало уже силы, когда особенно на стороне искусителей явился его собственный сын. Относительно выгодности белокриницких предложений он, разумеется, не мог сделать сыну никаких возражений. При своих личных отношениях к тогдашнему патриарху, без большого труда сделал он уступку и в том, чтобы оставить Константинополь, не испрашивая патриаршего разрешения: Павловы доказательства, что неправильные, антиканонические в отношении к нему действия цареградских властей дают ему законное право прервать с этими властями всякое общение, по-видимому, имели на него немалое также влияние в этом случае231. Оставалось одно, и самое главное затруднение – не придется ли ради Белокриницкой кафедры изменить православной церкви и православной вере. Но сын доказывал ему, утверждаясь на словах Павла, что о такой измене не может быть и речи, потому что старообрядцы такие же православные христиане, как и греки, отличаются же от них только обрядами, которые притом еще согласнее с древностию, нежели обряды греческой церкви; а дабы во всем этом увериться точнее, он просил отца повидаться еще с самими белокриницкими посланниками, которые все объяснят ему в подробности. Амвросий также мало имел понятия о русском расколе, как и его сын; в этой мысли, что так называемое старообрядчество будто бы ничем существенным не отличается от православия и что переход в старообрядческие архиереи, будто бы вовсе не потребует отречения от православной церкви, ему блеснула отрадная надежда легко устранить и последнее препятствие к принятию предложения, столь выгодного и на сторону которого он склонился уже так далеко. Амвросий объявил сыну, что готов выслушать белокриницких послов.

С его стороны это был самый несчастный, роковой шаг, который скоро привел его к окончательному падению. Для Павла и Алимпия напротив это его согласие возобновить переговоры было немалым торжеством. План их удался вполне; то, чего хотели достигнуть чрез посредство Амвросиева сына, было достигнуто. И Павел даже не скрывал, что именно Георгию обязан был первою, и потому самою важною победой над Амвросием: „мало-помалу предлагая своему отцу к восприятию древних обрядов благоволения, он так склонил его сердце, что митрополит присылает уже и просит послов, дабы пришли к нему побеседовать.