Прощай, цыганка сэра!

 Вот уж пять дней, как Николай Ильич не находил себе места. Поводом для маеты стало письмо от Настасьи — вдовы двоюродного брата его покойной жены .
 Свояченица звала к себе. «Что тебе одному скрипеть в четырех стенах, когда у меня в доме руки мужицкие требуются?»

Доводы, изложенные на двух тетрадных листках крупным округлым почерком,  были созвучны его собственным. Еще до Нюточкиной болезни Николай Ильич несколько раз заводил речь о переезде в село, но жена была категорична: «Обратно только ногами вперед...»  Так и вышло.

Вот уж три года, как он отвез свою Нюточку к родне на сельский погост.  И все это время мысль о переезде за город не отступала. Грезилась поросшая камышом заводь, дрожащий среди серебристой ряби поплавок.

 Но ехать было некуда — от родной деревни осталось только воспоминание и строка в графе «место рождения. Другое дело — село Нюточки.  Хорошее село, богатое. Не село, а, считай, пригород. До Твери неполный десяток километров.
 
Сельчане издавна приторговывали рыбой, грибами, ягодами. Оно и понятно. С одного бока — Волга, с другого — трасса, за  трассой - лес.  Трасса гудела от моторов и день, и ночь, недостатка в покупателях  не было.

Одна беда - цены на дома в селе всегда были заоблачными — не до купиться, впору квартиру продавай. На это Николай Ильич пойти не мог. Боялся. Времена настали разгульные, грабительские. Страшно остаться без кола и двора без малого в семьдесят лет. Казалось, надо бы смириться, отказаться от мечты и вдруг это письмо…
  Предложение Настасьи снимало проблему с жильем, да и сама свояченица была женщиной рукодельной, миловидной и, главное, не злобливой — самое то, чтобы достойно встретить старость.
 Николай Ильич заметался мыслями: ехать — не ехать… Если ехать, то как быть с квартирой.  Закрыть до поры до времени или сдать?  А тут и Нюточка весточку подала — приснилась в благодушном настроении. Всучила  свой заветный мешочек и ободряюще улыбнулась. Николай Ильич понял — благословила.

***
 
Обычно к десяти часам на рынке уже вовсю кипела жизнь, но сегодня рыночные ряды стояли полупустыми. Никак проверка у них, подумал Николай Ильич и досадливо поморщился: как некстати. Но все же двинулся вдоль торговых рядов к центру рынка, откуда доносился шум, как от гудящего стадиона.

На пяточке около администрации сгрудилось не менее сотни разгоряченных людей. Говорили все разом, но разобрать что требуют, а они, судя по ожесточенным лицам, явно чего-то добивались — было  невозможно. К тому же разноголосый ропот заглушал чернобровый мужик, в костюме цвета вяленых помидоров.
«Вам будут предоставлены торговые места в новом центре по льготным ценам. Расходитесь. Вам будут…»
 
Рядом с чернобровым вертелась худосочная блондинка в льняном костюме, и словно индульгенцией размахивала фирменным бланком, заклейменном синими печатями.
Николай Ильич издали пытался разглядеть притулившееся к зданию администрации лавку с лаконичной вывеской «ЛОМБАРД» на предмет: работает или нет.  Зря ломиться через толпу ему не хотелось.
 
Пока он думал, чернобровый поставил точку в своем выступлении:
«… и лучше по-хорошему!»
Тут же, словно по отмашке, из радиорубки грянул хит последней недели:
«Она сказала мне:
 - Прости, если можешь, -
 грустнея день ото дня.
- Тебя люблю я, но всё же,
 Дорога манит меня…»*

 Со стороны местной забегаловки «Пирожки, чебуреки горячие» потянуло кипящим растительным маслом и жареным тестом.
 День входил в свои права и требовал от торгового люда привычной дани. Народ, пошумев, стал расходиться по своим местам.
 Николай Ильич, для вида покрутившись у прилавка с чемоданами, юркнул в нутро открывшегося ломбарда.

***

Любаня, пышногрудая брюнетка возвратилась с собрания в мрачном настроении.
- Плакали наши денежки, - ответила на немой вопрос подруги, с которой делила прилавок и расходы по его аренде. – Ничего возвращать эти козлы не собираются. Две недели на сворачивание торговли и - вперед… на все четыре стороны.
- А я знала, что так и будет, - заявила Наташа. - Официальных договоров ни у кого нет, какие претензии... 
- Как это - какие? - Когда брали плату вперед – наверняка знали, что рынку капец! - взвилась Любаня, протискиваясь через узкий проход в закуток  за прилавком.
- Будто мы не знали, - отмахнулась Наташа. - Его еще в прошлом году грозились снести.
Любаня промолчала – Наташа была права. Уже несколько лет нет-нет, да и поднимался вопрос о закрытии рынка. Внезапно налетали различные комиссии, рынок закрывали на несколько дней, но каждый раз хозяева находили пути-выходы и все оставалось по-прежнему. Однако, смириться с этой правдой Любаня не могла и не хотела. Не укладывалась эта правда в её представление о справедливости.
Она только-только закупила партию белых блузок для девочек, рассчитывая распродать к первому сентября. Теперь, мысленно произведя нехитрые вычисления, поняла, что съезжать с насиженного места придется числа пятнадцатого - шестнадцатого, в самый пик на спрос…
Выходило, что искать новое место надо безотлагательно. А это арендная плата за два месяца вперед. Плюс «местовые» за каждый торговый день. Да  на счет склада договориться…
- Меру сеял – меру взял, ни зернышка не пропало, - вздохнув, подытожила она вслух.
- Не переживай ты так. Справишься. Первый раз что ли.
- Да достало уже это – справляться, - зло проговорила Любаня.  – Надоело. На фабрику вернусь. Скину товар и… возьмешь на реализацию?
Наталья отвела глаза.
- Уезжаю я,  Любаша.  Замуж выхожу.   
- Замуж? – ошарашено переспросила Любаня.
- Ага. Вчера Аркаша  приехал. - Наташа вытянула перед собой правую руку, демонстрируя на безымянном пальце колечко с небольшим бриллиантом.
- Это, что же - настоящий брюлик?
Наташа счастливо закивала.
- Батюшки светы… Подожди, а как же… Ты же не ихнего рода-племени.
  Наташа мгновенно подобралась и отчеканила с интонацией отличницы:
- В Израиле, как и в любой другой стране, живут люди разных национальностей.
- Ну, не знаю, - усомнилась Люба. - Его три года не было, мало ли что. Вывезет и арабам продаст. Это сейчас сплошь и рядом.
- Как ты можешь, – обиделась Наташа. - Это же Аркаша!
- Да твой Аркаша с вареного яйца цыпленка высидит! Кто тут самопальные джинсы за турецкие впаривал?

У Наташи лицо запылало от возмущения:

- Сама-то знаешь, где сшиты твои польские блузки?
  – Ещё скажи, что я завидую!
 
Наташа опустила глаза, мол, не хотела говорить, но так оно и есть.

- Дура! – воскликнула Любаня. –  Я – завидую! Я беспокоюсь, а ты… 
Некоторое время подруги молчали, потом Любаня сказала примирительно:
-  Ну, прости. У меня от сегодняшних событий голова кругом. Наверное, я зря так, про Аркашку, но время сейчас - не знаешь от кого чего ждать.
- Да он совсем не изменился. Всех помнит, обо всех спрашивал. О тебе, кстати, тоже! Вспоминали, как провожали его здесь, на рынке. Помнишь, как Николаша наклюкался и не хотел мужику джинсы продавать. Тот деньги суёт, а Николаша ему: «Уйди, старуха, я в печали!»

Любаня кивнула.  Да, что-то такое было.
 
Наташу словно прорвало: все говорила и говорила. Но Любаня не слушала. Вспомнила себя перед первым замужеством – такую же счастливую. Мысль плавно перетекла на дочь от первого брака - Катюшку, которую отправила на лето к матери в деревню и не видела уже больше месяца. И второго мужа вспомнила.

 Умный, веселый, верный – не то, что первый, кобелина. А как закрыли их НИИ – сломался. Работу найти не смог, на рынок идти отказался: не к лицу человеку с высшим образованием рядом с пэтэушницей шмотьем торговать. А вон их тут сколько – образованных: и музыканты, и аспиранты, и профессора. Та же Наташка – инженерша в недавнем времени.  И ничего – торгует. Спиться, конечно, легче. Благородней. Два года как расстались, а душа тянет, болит.

Вспомнила и поняла: она, действительно, завидует. Нет, не колечку, хотя Любане никто никаких колец сроду не дарил; и не предстоящему Наташкиному отъезду в Израиль, хотя сейчас многие только и мечтают, как бы свалить из страны да куда подальше, - а ее этой невыносимой восторженности...

Любаня тряхнула головой, прогоняя прочь воспоминания, и, резко прервав излияния подруги, потребовала:
- Обещай, что пока не распишитесь – никакого Израиля.
-  Да Аркаша сам этого хочет. Я сегодня по-раньше ухожу, заявление пойдем подавать… Будет свадьба, платье, фата и всё такое! Салатики….
-  А мне сегодня приснилось, что фабрика заработала, - сказала Люба. - Вот, думаю: может, плюнуть на эту торговлю и ателье открыть? Небольшую точку для мелкого ремонта. Ну там, молнию вшить, подол подрубить, укоротить...

- Девоньки! Гляньте-ка, чего у меня есть!

Перед ними, заискивающе улыбаясь, стоял сухой старик лет семидесяти и тряс носовым платком, завязанным на манер котомки.  Любаня и Наташа завороженно смотрели, как скрюченные артритом пальцы старика судорожно пытаются развязать тугой узел. Наконец платок был развернут, и перед девушками, словно привет из пещеры Али Бабы, засверкала горка украшений.

 -  Пятьсот восемьдесят пятая проба, - со значением объявил старик и добавил торопливо: - Только ничего такого не подумайте, это после бабки моей осталось.
При ближайшем рассмотрении сокровища оказались кучкой штампованных золотых украшений. Незатейливые колечки и массивные перстни с крупными разноцветными камнями.
- Бабкины, говоришь, - подозрительно сощурилась Любаня. -  А что ж они у тебя все разных размеров?
-  Так Нюточка моя, земля ей пухом, и не носила их никогда. Она у меня была женщиной в теле, ну и пальчики… - старик замялся, не в силах подобрать нужное слово, - мало чего на её пальцы налезало, - наконец, пояснил он. – А колечки страсть как любила. Вот и собирала их, как некоторые граждане марки собирают.  Бывало, вытащит и всё перебирает, любуется.
- Выходит,  вы память продаете… не жалко? – спросила Наташа.
- В деревню уезжаю, там они без надобности, а деньги в хозяйстве лишними не будут. Берите, девоньки, я ведь не дорого отдаю.
- Не до цацек нам сейчас, - отмахнулась Любаня. - Закрывают нас, рынок сносят. Самим деньги позарез нужны. Так что, дедуля, дуй со своим добром в скупку.
- Да был я там, - устало сказал старик, завязывая платок в узелок. – Сказали,  могут принять только как лом. За копейки.
- А вы в несколько ломбардов обратитесь, - посоветовала Наташа. – Только все сразу не показывайте, частями носите. И будьте осторожнее, а то обчистят – глазом моргнуть не успеете.
 
Старик, услышав в голосе девушки участливые нотки, опять воспрянул духом. Вытащил из хозяйственной сумки ярко-красные, словно перезрелая клюква, тупоносые лакированные туфли на толстенном каблуке и бухнул на прилавок.

- Ну хоть туфли купите! Югославские. Ненадёванные. Нюточке, как ветерану труда, достались.  Гляньте, какая кожа. А!  Настоящая. Теперь такой не найти.  Берите! Будете в них на танцы с женихами ходить. А, девоньки?
Подруги со значением переглянусь и одновременно прыснули.

- Какие танцы? - Любаня тыльной стороной ладони отодвинула туфли подальше от себя. - Тут, так за целый день так настоишься, что не до танцев.
- Ну, не на танцы, так в кино, - настаивал старик, опять пододвигая туфли поближе к девушкам. -  Или…   куда-то же вас кавалеры водят?
-  А как же, конечно, водят, – хмыкнула Любаня, - в койку.
- И все? – в голосе старика смешались удивление и жалость. – Как же вы живете? Что же это за жизнь такая, если только работа и «в койку»?
 
Любаня выпятила губы, словно для поцелуя, подперев ладонями, выдвинула вперед груди и так готовые выкатиться из глубокого выреза, и томно произнесла:

- А ты женись на мне, раз такой заботливый.  Что такому красавчику в деревне делать? Я - девушка горячая, раскочегарю тебя так, что сразу помолодеешь!

Старик отшатнулся. Открещиваясь, замахал рукой.
 
- Она шутит, - поспешила успокоить обескураженного старика Наташа. – Но мы действительно не носим обувь на высоких каблуках.
Но тот уже подхватил туфли и пошаркал дальше по проходу.
- Ну и шуточки у тебя. Бедняга чуть в обморок не хлопнулся.
Любаня ухмыльнулась:
- Иначе, до вечера бы не ушел. Только недолго ему тут со своими цацками шкандыбать. Кому надо – быстро глаз положат...
- Уже, - проговорила Наташа, увидев, как сумке старика пристраивается парнишка из свиты Ленчика – местного Аль Капоне. Якобы, контролируя порядок на рынке, Ленчик каждый день собирал с продавцов «местовые» и покровительствовал местным воришкам, в основном подросткам-беспризорникам.  - Сейчас оберёт старого дурака!
Любаня, не раздумывая, выскочила из-за прилавка и, подбоченясь, заорала что есть силы:
 - Кого это ты потаскухой назвал, пень трухлявый?  Эй, как тебя там? Дед!  обернись, я к тебе обращаюсь!
- Ты с ума сошла, - испуганно зашептала Наташа. 
Николай Ильич медленно обернулся, недоуменно уставился на раскрасневшуюся женщину. Прошептал растеряно: «Ты что, дочка?»
Любаня краем глаза отметила, что вор отпрянул от старика, и продолжила орать: «Чего глаза вылупил-то?  Думаешь, если я на твою фальшивку не клюнула, так меня оскорблять можно? Пожилой человек, а подделками торгуешь!»
- Я? –  воскликнул старик дребезжащим голосом.
- Замолчи, идиотка! - продолжала шептать Наташа, не отрывая взгляд от воришки. – Ой, кажется, в нашу сторону направляется…
- Ты! – не обращая внимания на подругу, припечатала Любаня. – Давай, вали отсюда, пока я милицию не позвала!
 На крик стали собираться зеваки. Старик, будто защищаясь от подозрительных взглядов, прижал сумку к груди, съёжился и заторопился к выходу. 
- Как я его, а! - победно вскричала Любаня, когда воришка прошмыгнул мимо их прилавка.
Наташа с сомнением покачала головой:
- Как сказать. Ты бы видела, с какой злостью он на нас зыркнул. Чуть дырку не прожег. И что тебя на геройства потянуло? Забыла, как у Светки товар в хлам порезали. А сейчас они вообще будут как укушенные: такая территория из-под контроля уходит.
  Но Любаня ещё не отошла от пережитого возбуждения и чувствовала себя так, словно не воришку вокруг пальца обвела, а судьбу перехитрила.
  – Пускай себе зыркает, – беспечно махнула рукой Любаня. - Были у козла рога, да все стерлися! Всё. Кончилась их власть. Накрылась медным тазом, как и наши денежки. Эх, - воскликнула залихватски, - пройтись, что ли по ряду! Может, кто ручку позолотит!

   Широко распахнув руки, по-цыгански затрясла плечами и заголосила:

  «Прощай, цыганка Сэ-э-рааа!
 Были твои гууубы сладкими, как винооо…»*
- Давай, жги, Любаня! Ай, молодца! – понеслось со всех сторон.

И она жгла: то туго обтянутыми джинсовой юбчонкой бедрами выписывала знак бесконечности, то, вытянувшись в струнку и, заломив руки за голову, остервенело отбивала дробь. Словно вбивала в асфальт что-то никому кроме себя невидимое…

Ленчик подошел незаметно. Прислонился боком к прилавку.  Спросил лениво:
- И что за самодеятельность вы тут устроили?
Любка резко обернулась. 
- Покупателей завлекаю!  - воскликнула с дерзкой улыбкой.  - Народу с гулькин нос. Дай, думаю – спою, может, кто заглянет да что-нибудь купит! Или так подаст!
- Я слышал: балаган устроила, к покупателям пристаешь.
- Я? К покупателям? Это ты про деда, который нам левое рыжвье пытался впарить? Х-ха. Прикидываешь, бабки моей покойной колечки, говорит, а они все разных размеров. Такую пургу тут развел, да и ещё обозвал, пень старый!

 Ленчик сочувственно покивал. Взглядом выхватил Натальино кольцо, которое та нервно крутила на пальце:

  - У него купила? Покажи!

Наташа отшатнулась, убрала руку за спину:
- Это моё!

Ленчик остался спокойным, лишь сузившие глаза и еле заметное подергивание ноздрей выдавало раздражение.

- Я сказал: покажи, - процедил громким шепотом.

Наталья отрицательно покачала головой.

Побледневшая Любаня затараторила:

-  По правде её колечко. Жених подарил.  Да ты знаешь его! Аркаша, рыжий такой, торговал тут…

Ленчик осклабился, перебил:
  -  Замуж, говоришь, - и, выдержав паузу, хмыкнул:
 - Да кто тебя возьмёт с одним-то глазом? - и захохотал с довольным видом. И вдруг, разом переменившись в лице, резко стукнул кулаком по прилавку и рявкнул:
- Кольцо сюда, я сказал.

- Да её это кольцо!  -  отчаянно крикнула Любаня
 
Ленчик, казалось, просто махнул в её сторону рукой, а она вдруг выпучила глаза и начала осаживаться…

- Ааааа, - заголосила Степановна, торговавшая за прилавком напротив.
 
- Сволочь! Какая же ты сволочь! - воскликнула Наташа. Стащила с пальца кольцо, швырнула рэкетиру в лицо и бросилась к подруге.

- Люба! Любочка!
Любаня сидела на корточках, судорожно хватая воздух. Наташа, согнувшись, пыталась её приподнять.

А колечко отскочило от щеки Ленчика, заскользило вниз по одежде. Он попытался схватить ускользающую добычу то одной рукой, то другой, но в кулаках оставался только воздух.  Колечко, тихонько звякнув об асфальт, покатилось под ноги подругам.
 Ленчик раздраженно сплюнул. Уставился на поясницу Наташи, оголившуюся из-под задравшейся майки, и со всей силы впечатал кроссовок в обнаженную полоску тела. Наташа вскрикнула и свалилась на асфальт рядом с подругой.
 
- Убили, убили! – зашлась криком Степановна за прилавком напротив.
- Наших бьют! – понеслось по рядам.  Расталкивая торопившихся прочь покупателей, к месту событий помчались встревоженные торговцы.
 
Ленчик замахнулся, но его руку перехватил рыжий крепыш с коротко стриженой бородкой.
-  Аркашка, - удивленно вытаращилась Любаня, будто не ей час назад Наташа говорила о его приезде.
-  Аркаша! – сквозь слёзы просияла Наташа и, тут же, зажмурившись от страха за любимого, ткнулась носом в плечо подруги.
 
  Драки, как таковой, не случилось. Аркаша схватил Ленчика поперек туловища. В воздухе, точно крылья мельницы мелькнули ноги рэкетира, и в следующий миг его голова оказалась прижатой к асфальту. Все произошло в течение нескольких секунд.
  - Ты, я смотрю, оборзел! – процедил Аркадий, глядя в побелевшие глаза поверженного противника.  –  Типа, главнее всех главных? Так я тебе, мразь, объясню, как с женщинами разговаривать.

- Эээ, друг, тормозни, - остановил его подоспевший к месту событий продавец головных уборов Саня, - не марай руки, не стоит!

Аркаша понимал, что продавцам этот конфликт может дорого обойтись. Поэтому, брезгливо, словно от пыли отряхнул ладони и сказал:
- Ладно. Убирайся, пока я добрый.
 
Собравшийся вокруг народ в большинстве своем опасливо жался к прилавкам, но некоторые открыто радовались унижению рэкетира. И все ждали, что будет дальше.
Ленчик не спеша поднялся на ноги. Сощурившись, медленно обвел глазами присутствующих, глухо выдохнул:
- Конец вам.

 – Ээээ, зачем так сказал?  - развел руками Мерабыч. – Сам бистро бижаль, руками туда-сюда махаль, под ноги не сматрель - на ровный дорога спотыкался!

Народ одобрительно загудел, в задних рядах кто-то захихикал.
 
Рэкетир не ответил. Демонстративно сплюнул и, не оглядываясь, ушел.

Аркадия тут же обступили кольцом те, кто работали здесь со дня открытия рынка.
- Аркаша! Дружище! Ты, черт рыжий!
 
Каждому непременно хотелось прикоснуться к бывшему коллеге: похлопать по плечу, пожать руку. Народу прибавилось.
 
Аркадий отвечал на пожатия, похлопывания и объятия, но время от времени с тревогой посматривал на Наташу: девушка отвечала на его взгляды слабой улыбкой и выглядела неестественно бледной. Наконец, он подошел к девушкам и сказал обеим:
-  Собирайтесь. Мы уходим.
 
- Нет, я это так не оставлю, – заявила Любаня. - Я в администрацию пойду! Я… Деньги за аренду не возвращают, так пусть порядок наводят! Поставили козла капусту охранять…

- Моё кольцо! У него осталось моё кольцо, - вдруг плаксиво залепетала Наталья неестественным детским голосом и повалилась без чувств.
- Что, что с тобой? – Аркашка трясущими руками пытался привести её в чувство. –  Наташенька, девочка моя, что? что? что?
- Ой, - охнула Степановна, - наверно, этот идол ей чегой-то отбил!
- Скорую!  - закричало несколько человек, – кто-нибудь!

И тут новый истошный крик разметал всех по сторонам: «Пожаааар!»

Нет на рынке ничего страшнее пожара. Столб черного дыма поднялся на противоположном конце рынка, там, где находились склады. В несколько минут торговые ряды заволокло удушливым дымом. Мужчины бросились к месту возгорания, в надежде спасти хоть что-нибудь… Аркаша подхватил на руки сомлевшую Наталью и стал проталкиваться к выходу…
 
 Любаня, судорожно срывала с вешалок товар и заталкивала в большие клетчатые сумки. Что-то из вещей, срываясь, падало под ноги, она не замечала. Лишь закончив, с отчаяньем уставилась на истоптанные блузки. Чертыхнувшись, подняла одну вещь и… замерла, увидев на сером асфальте колечко подруги.

  Любаня ахнула,  выскочила в проход, пытаясь рассмотреть Аркашу, но кроме суетящихся у прилавок продавцов, никого не увидела. Оглянулась на набитые товаром сумки, подхватила одну, вторую, посмотрела на оставшиеся и в сердцах крикнув: «Да гори оно все пропадом!»  -  зажала в кулаке кольцо и бросилась к выходу.

На этом месте, словно из-под земли, тут же появился подросток в замызганных широченных штанах. Нырнув под прилавок, он вытащил две битком набитые сумки и, воровато оглянувшись, быстро потрусил в противоположную от уходящей Любани сторону.
Чуть погодя поднявшийся ветерок отволок прочь черные косматые вихры гари. Отгудели пожарные машины. Суета, начавшаяся после начала пожара, стихла. Рынок опустел.
***
Вечером, завершая ужин, Николай Ильич замер с открытым ртом, услышав местные новости.
«Сегодня в два часа по полудня в одном из районов Москвы произошел пожар на вещевом рынке. По предварительным данным пожар связан с беспорядками, возникшими из-за решения о ликвидации рынка. Есть потерпевшие. В больницах города госпитализированы восемь человек с ожогами разной степени тяжести. Нескольким пострадавшим оказана первая медицинская помощь на месте происшествия. Сотрудниками московского МВД задержано пятнадцать человек для выяснения обстоятельств инцидента.  Ведется следствие…»

Николай Ильич вспомнил нахальную торговку, которая глумилась над ним на рынке и болезненно поморщился: «Очень правильно, что ликвидируют. Развели, гадюшник, понимаешь». Подошел к телевизору и переключил на другую программу.
 
На экране по сумеречным улицам в сопровождении музыкантов шагал красавец-брюнет в черном костюме и, простирая руку, пылко взывал к удаляющейся девушке в красном платье:
«… Сэ-эра, что же так жестоко нас развела судьба?
Сэ-эра, ах, как одиноко стало мне без тебя!»*

Старик немного послушал и совсем выключил телевизор. Вернулся за стол. Аккуратно откусил кусочек от бутерброда с баночной ветчиной. Прожевал. Отхлебнул чайку из тонкого стакана в мельхиоровом подстаканнике и сказал, потянувшись взглядом к поблекшей черно-белой фотографии в деревянной рамке: «А с золотишком, Нюточка, я таки продешевил. Ну да бог с ним. С собой не заберешь, сама знаешь, а мне… сколько там мне осталось!»
 
  Он на мгновение замер, словно прислушиваясь. Потом согласно кивнул: «И тут, Нюта, ты права.  Судьбу не обойти, не объегорить.  Потому как, чему быть, того не миновать!»

*Песня Сэра – К. Меладзе