Записки профессора философии, 74-х лет Часть 11

21 августа 2026 года. Дача в Подмосковье.

День клонится к вечеру, а я всё сижу на веранде. Утром прошёл дождь, и воздух особенно свеж. Старая дача пахнет деревом, сухой малиной и историей — той, что я сам пережил. В глубине сада возится внук. Он мастерит нечто среднее между воздушным змеем и самолётом, называя это «летательным аппаратом новой эпохи». Я улыбаюсь: молодость во все времена жаждет перемен и верит, что новое всегда лучше старого.

Так было и 35 лет назад. В августе 1991-го вера в новое казалась почти всеобщей. Тогда мы, опираясь на известную со студенческой скамьи ленинскую формулу, всерьёз решили, что переживаем революционную ситуацию. В самом деле: «верхи не могут управлять по-старому» — Горбачёв метался, власть ускользала от него, как песок сквозь пальцы. «Низы не хотят жить по-старому» — пустые прилавки и бесконечные очереди, казалось, сливались в единый стон отчаяния. Активность масс возросла — время митингов и надежд, прежде всего в союзных республиках. В России люди были терпеливее.

Но мы забыли о главном — о том самом субъективном факторе, о котором предупреждал Ленин. У нас не оказалось «партии новой эпохи», способной не только разрушить, но и построить заново. Была лишь группа людей послевоенного поколения — образованных, амбициозных, жаждущих стать новой элитой. Они искренне верили, что рыночная экономика — панацея, а их собственное место — у штурвала. Именно они и стали закопёрщиками надвигающихся событий.

Что же мы получили? Чем обернулся этот «августовский ветер свободы», как его позже назвали? История оказалась слишком сложной для простых решений.

Победа в августе 91-го вскружила голову. Ощущение всесилия, когда рухнула последняя империя, породило небывалую эйфорию. Я сам видел лица на митингах — они сияли. Но даже тогда, в те памятные дни, мне слышались в этой вере нотки обречённости. Ожидания были слишком высоки. Люди ждали немедленного рая земного, а пришёл «шок без терапии».

Вспомните лихие 90-е. Ельцин, стремительно ворвавшийся на Олимп, начал реформы, навсегда изменившие облик наших городов и судьбы миллионов. Экономическая политика была поспешной, а порой и жестокой. Место государства-хозяина на заводах заняли новые хозяева — олигархи, сколотившие состояния на спекуляциях и нечестной приватизации. Простые люди, ожидавшие достойной жизни, оказались выброшены на обочину. Инфляция и безработица стали привычными словами. Как писал один мыслитель: ожидали рая, а получили инфляцию, шок и кризис.

Общество дезориентировалось. Идея «всеобщего братства» исчезла, уступив место дикой, часто несправедливой конкуренции. Страна разделилась на богатых и бедных, пропасть между ними росла с каждым годом. В душах поселилась апатия, люди замкнулись в себе, пытаясь просто выжить. Я помню, как рушилась не только экономика, но и человеческие судьбы. В 1994-м Ельцин начал войну во взбунтовавшейся Чечне, лишь усугубившую кризис и показавшую бессилие власти перед лицом новых угроз.

Кульминацией хаоса стал трагический октябрь 1993 года, когда танки стреляли по Белому дому. Тогда мы в очередной раз убедились: революции пожирают своих детей. «Революционный парламент» и «президент-революционер» схлестнулись в смертельной схватке, и Ельцин вышел победителем, установив ту самую власть, против которой сам когда-то боролся.

Мы пережили дефолт 1998 года, когда накопления превратились в прах. И лишь в 1999-м, когда страна уже, казалось, встала на колени, эта неоднозначная, но яркая фигура решила уйти. Его заявление об отставке в последний день века было не просто политическим ходом. Это стало признанием: он не справился. Век, начавшийся с надежд, заканчивался разочарованием.

Экономика пошла в рост лишь тогда, когда цены на нефть поползли вверх и к власти пришли новые технократы. Но цена тех лет колоссальна. Сейчас, глядя, как внук пытается запустить своего бумажного змея, я понимаю: в любой конструкции важны баланс и фундамент. В 1991-м мы с жаром крушили обветшавший дом, не заложив нового крепкого камня. И десятилетиями были вынуждены жить на пепелище.

Надежда, что безжалостный рынок сам создаст гармонию, оказалась утопией, порождённой либо наивностью, либо корыстью. Мы провалили ту самую «субъективную» часть — нам не хватило мудрости, чтобы возглавить страсть масс и направить её в созидательное русло.

---

Слышу, внук кричит, что змей готов к испытанию. Сейчас он взлетит или рухнет на землю. Как и наши реформы, как и все смелые, но поспешные эксперименты. История учит нас только одному — она ничему не учит. Мы, философы, можем лишь фиксировать её, пытаясь понять горький вкус свободы, которую когда-то так жадно глотнули.

---

Телефонный звонок, как это часто бывает, прерывает мысли на самом интересном месте. Навязчивая реклама — разговор короткий и совершенно ненужный.

Я откладываю остывший чай и снова берусь за перо. Внук уже привязал к змею хвост из старых тряпок — готовится к запуску. Это напоминает мне тот самый августовский запуск, который так и не состоялся. Хорошо это или плохо? Мнения разные. Время покажет.

А я хочу немного сказать о ГКЧП. Эту часть повествования я выделяю как очень важный, возможно, переломный момент того периода. Это моё субъективное мнение.

Кто же они — те восемь человек, что ворвались в историю под аббревиатурой ГКЧП? Не буду перечислять фамилии. Внук узнает их из учебников, где им отведена роль «реакционных заговорщиков». Но я помню их иначе. Я видел их лица по телевизору, когда объявили о «болезни» Горбачёва. Это были не монстры и не карикатурные злодеи. Это были наши бывшие одноклассники, сослуживцы, партийные чиновники, искренне верившие, что спасают Родину. Но на экране они выглядели неуверенными и чем-то напуганными.

Их испугало не столько желание народа получить свободу и жить лучше. Их испугало исчезновение самого пространства, в котором они существовали как вершители истории. Новоогарёвский договор, который собирались подписать 20 августа, означал превращение единой державы в конфедерацию суверенных республик. Для них это было не просто политическое решение, а геополитическая, экзистенциальная и даже личная катастрофа.

Они хотели заморозить время. Вернуть тот самый «порядок», при котором партия управляла всем, а они управляли партией. Вернуть страну в СССР. Их манифест — тоска по стабильности. «Твёрдая власть», «сохранение территориальной целостности», «борьба со спекуляцией» — за этими лозунгами стояла простая, почти детская мысль: «Мы построили эту страну, и мы не дадим её растащить по кускам».

Почему же у них ничего не вышло? Важно понять природу их ошибки. Они мыслили категориями бюрократического переворота XVIII века, когда достаточно захватить телеграф и вокзалы, чтобы страна подчинилась. Они вывели танки, но забыли занять главное — пространство смыслов. Их заявление было написано сухим канцелярским языком, тогда как Ельцин говорил ярко, на языке страха и надежды, стоя на том самом танке.

Помните, как это было? Они фактически арестовали Горбачёва, ввели войска, объявили чрезвычайное положение. Но не посмели стрелять. Это ключевой момент, который часто упускают историки. ГКЧПисты оказались заложниками собственной совести. Они ненавидели Ельцина, но не могли отдать приказ открыть огонь по безоружной толпе — слишком много общего было у них с этой толпой по крови и воспитанию. Они не были палачами. Они были растерянными отцами, которые пришли с ремнём, а дети вдруг вышли с флагами и сказали: «Нет, папа, теперь я буду решать сам».

Их парализовала самая страшная для любой власти вещь — нерешительность. Они ждали, тянули, надеялись, что Ельцин испугается. А он, напротив, избрал тактику политического дзюдо и использовал их неуверенность против них самих. Как говорил потом Виктор Черномырдин: «Хотели как лучше, а получилось как всегда». Хотели сохранить СССР, а на деле забили последний гвоздь в его гроб.

Ну а что Борис Ельцин? Он стал управлять страной, как умел. Его знания, опыт и личные привычки породили период, который теперь часто называют тёмным и безнадёжным для ещё недавно великой страны.

Но давайте представим то, чего не случилось, но могло произойти. Альтернативная история, о которой так любят рассуждать мои коллеги-философы. Что, если бы ГКЧП победил?

Если бы танки пошли на штурм Белого дома, если бы кто-то из них отдал тот роковой приказ и площадь утопили в крови, победа ГКЧП привела бы к нескольким сценариям, и все они трагичны.

Первый — «китайский». Жёсткая заморозка реформ, отставка Горбачёва «по состоянию здоровья». Балтийские республики и Украина всё равно ушли бы — танками их не удержать, мы видели это в Афганистане. Но внутри России наступил бы режим военной диктатуры с элементами партийного контроля. Экономика рухнула бы ещё быстрее — без иностранных инвестиций и технологий. Мы превратились бы в огромную Северную Корею с ракетами, но без колбасы. А революция неизбежно повторилась бы лет через десять, уже с куда большей кровью.

Второй сценарий — «югославский». Попытайся ГКЧП силой удержать окраины, страна скатилась бы в гражданскую войну. Кавказ взорвался бы не в 1994-м, а на пару лет раньше. Вместо мирного развода мы получили бы балканизацию — с этническими чистками, гуманитарными катастрофами и вероятным вмешательством внешних сил. И вместо Ельцина, который хотя бы подписал Беловежские соглашения и отпустил республики с миром, у руля стояли бы генералы, готовые воевать до последнего солдата.

Третий сценарий — самый страшный для меня как философа. Даже если бы ГКЧП каким-то чудом восстановил старый строй, они убили бы душу народа. Август 91-го дал людям чувство собственного достоинства. Выходя на баррикады, простые инженеры и врачи вдруг ощутили себя гражданами. Мой внук этого не поймёт, но это было похоже на коллективный катарсис, на исцеление от вековой привычки бояться. По крайней мере, так нам тогда казалось.

Победа ГКЧП уничтожила бы этот росток. Мы снова стали бы винтиками — испуганными и послушными. И, возможно, эта психологическая травма оказалась бы страшнее любого дефолта.

В сущности, август 1991-го — это трагедия несостоявшегося диалога. И ГКЧП, и демократы хотели одного — лучшей жизни. Но первые искали её в прошлом, а вторые — в абстрактном, нарисованном на бумаге будущем. И никто не предложил живого настоящего.

Сейчас внук бежит по траве, держа верёвку. Змей неуклюже взлетает, виляет, чуть не падает, но потом цепляется за ветер и уходит вверх. Так и страна — хромала, падала, теряла управление, но ветер истории подхватил её.

ГКЧПисты хотели вырвать этот поводок из рук народа. И это единственное, за что их трудно простить. За попытку украсть у нас право на собственный полёт, каким бы шатким и страшным он ни был.

«Право на собственный полёт» — так ли это? Или это просто красивые слова?

Август, 2026 год.