Криминальная психиатрия. Часть 1

                Полиция — карающий и освобождающий орган человеческой власти.



Полиция приходит туда, откуда уже ушли сострадание, разум и надежда. Она входит в комнаты, где кровь успела остыть, поднимает с пола последние свидетельства чужой жизни и заставляет мёртвых заговорить.

Ей дано карать виновного и освобождать невиновного. Но между виной и невиновностью существует страшная территория человеческого сознания, где закон теряет привычную ясность. Там преступление рождается раньше, чем рука берётся за нож. Там боль становится яростью, кошмар — приказом, а психическое расстройство — убежищем для одного и оружием для другого.

Полицейский может надеть наручники на убийцу, но не способен заковать безумие. Психиатр может назвать болезнь, но не всегда отличит её от тщательно разыгранного спектакля. И пока они спорят, человек продолжает умирать — сначала душой, затем разумом и только после этого телом.

Эта книга — о тех, кто совершает преступления. О тех, кто им подражает. И о тех, кто вынужден ежедневно спускаться в их сознание, рискуя однажды не найти дороги обратно.

Потому что кровь можно смыть с пола. Из памяти — никогда.

                Владимир Воробьёв Абаденский.




                Часть 1. Человек, которого не было.


                Глава 1. Полотенце с утятами.



   Кровь остановилась у порога детской. Она дошла до двери широкой тёмной полосой, пропитала щель между ламинатом и стеной, но в коридор не вытекла. Кто-то предусмотрительно подложил под дверь свёрнутое полотенце. Голубое, небольшое, с вышитыми по краю жёлтыми утятами.

Полковник Герман Ратников присел, не касаясь ткани. На утятах запеклись бурые пятна. Один из них остался чистым и нелепо улыбался, вытянув шею навстречу тому, кто уже никогда сюда не войдёт.

За спиной остановился Тимур Абреков.

— Заботливый попался, — произнёс он.

Ратников поднял на него глаза.

— Заботливые останавливают кровь раньше.

В квартире стояла тишина, которой не бывает в жилом доме. За стеной работал телевизор, этажом выше передвигали мебель, в подъезде хлопала дверь лифта. Эти звуки доходили сюда ослабленными, будто квартира уже отделилась от дома и существовала сама по себе — вместе с мёртвыми, кровью и человеком, который оставил полотенце у порога.

Дверь в детскую была открыта не больше чем на ладонь. Криминалисты пока внутрь не заходили. Они ждали Ратникова, хотя формально не обязаны были. Обычное двойное убийство ещё не являлось причиной вызывать Отдел судебной психиатрии и поведенческих расследований. Такие причины возникали позже: после задержания, допроса, необъяснимого поведения подозреваемого или заключения эксперта. Сегодня всё произошло наоборот. В семь часов двенадцать минут неизвестный мужчина позвонил дежурному и сообщил адрес. Голос был спокойным. Он назвал фамилию убитой женщины, код подъезда и номер квартиры. Затем попросил прислать не обычную следственную группу, а полковника Ратникова. Дежурный переспросил имя. Звонивший повторил:

— Герман Андреевич Ратников. Он знает, куда смотреть.

Ратников этого человека не знал.

По крайней мере, пока.

— В спальне женщина, — сказал Абреков. — В детской мальчик. Семь лет. Возможно, сначала убили его. Мать заставили смотреть.

— Почему решил?

— Её кровь свежее. Судмедэксперт уточнит.

— Орудие?

— Не нашли.

— Входная дверь?

— Замок цел. Следов взлома нет. Соседи ничего не слышали. Камера в подъезде не работает третью неделю.

— Конечно.

— Зато камера во дворе работает. За ночь вошли восемнадцать человек. Вышли семнадцать.

Ратников поднялся.

— Восемнадцатого нашли?

— На кухне.

— Живого?

— Смотря что считать жизнью.

Они прошли по коридору. Под подошвами негромко хрустела защитная плёнка. На стене висели семейные фотографии: женщина лет тридцати пяти, худощавый мужчина в очках и светловолосый мальчик. Море, сосны, школьная линейка, новогодняя ёлка. На одном снимке мужчина держал сына на плечах, женщина смеялась, запрокинув голову. Простое счастье, не подозревающее, что однажды станет частью уголовного дела.

— Муж? — спросил Ратников.

— В командировке. Вылетел вчера вечером. Сейчас снимают с рейса в Екатеринбурге. Телефон, билеты и гостиница подтверждены. Если не умеет одновременно находиться в двух городах, алиби крепкое.

— Родственники?

— Мать погибшей живёт в Твери. Отец умер. Брат за границей. Няню, учительницу и соседей проверяем.

Ратников остановился возле спальни. Женщина лежала на кровати поверх покрывала. Руки были вытянуты вдоль тела, ладонями вверх. Ноги связаны электрическим проводом. На ней оставалась длинная белая рубашка, когда-то домашняя, а теперь превратившаяся в тяжёлую, пропитанную кровью ткань. Лицо преступник не тронул. Оно казалось спокойным, если не смотреть на широко открытые глаза.

Кровь покрывала стену у изголовья отдельными дугами. Брызги доходили до потолка. На белом шкафу они складывались в неровные линии, похожие на детские письмена. Матвей Эльцин стоял возле окна. Высокий, сухой, в застёгнутом защитном комбинезоне, он смотрел не на тело, а на настенные часы.

— Они остановились? — спросил Ратников.

— Работают.

— Тогда что ты там увидел?

— Время.

— Неожиданно.

Эльцин не ответил на насмешку.

— На часах семь сорок. Приблизительное время смерти — между двумя и четырьмя ночи. Преступник мог уйти сразу. Но не ушёл. Он пробыл здесь ещё несколько часов.

— На кухне сидел?

— Не только.

Матвей указал на прикроватную тумбу. Там стояла чашка с засохшим следом помады. Рядом находился второй стакан — чистый, без отпечатков.

— Пил воду?

— Вероятно. Потом вымыл стакан и поставил возле убитой.

— Зачем?

— Спросим у него.

— Он разговаривает?

— Разговаривает. Только отвечает не на те вопросы.

Ратников посмотрел на тело. На груди женщины кто-то пальцем вывел круг. Кровь внутри него была размазана тонким слоем, кожа просвечивала сквозь неё розоватым пятном.

— Что это?

— Пока не знаю.

— Ритуал?

— Ритуал предполагает смысл. Здесь мы видим только повторяющееся действие.

— Что повторяется?

Эльцин посмотрел на дверь детской.

— Такой же круг на мальчике.

Ратников ничего не сказал. Он не любил, когда врачи начинали говорить о преступлении раньше, чем судмедэксперт заканчивал работу. Но Эльцин редко называл деталь случайной. За двадцать лет судебной практики он научился отличать беспорядок от тщательно изображённого беспорядка и безумие от желания казаться безумным.

— Где Неверова?

— С задержанным.

— Одна?

— В кухне четыре сотрудника.

— Я спрашивал не об этом.

Матвей снял очки и протёр их краем комбинезона.

— Она попросила всех выйти.

— И они вышли?

— Ты сам набирал людей в отдел.

Они вернулись в коридор. Ратников остановился возле двери детской. Через узкую щель была видна кровать, покрытая простынёй с нарисованными самолётами. На полу лежала машинка. Её заднее колесо оказалось испачкано кровью, словно ребёнок успел прокатить игрушку по полу.

— Мальчик сильно изуродован, — негромко предупредил Абреков. — Тебе необязательно сейчас туда заходить.

Ратников повернулся к нему.

— Это ты мне говоришь?

— Я говорю человеку, у которого был сын.

В коридоре стало ещё тише. Абреков первым отвёл глаза. Он позволил себе лишнее и понимал это. Несколько лет назад подобная фраза закончилась бы ударом. Теперь Ратников научился не бить людей за правду. Она и без него причиняла достаточно боли.

— Поэтому и войду, — сказал он.

Абреков открыл дверь шире. Мальчик лежал на боку, лицом к стене. Пижама задралась, обнажив узкую спину. На ней виднелись глубокие параллельные порезы. Они шли от плеч до поясницы с почти одинаковым расстоянием между линиями. Преступник не торопился. Он отмерял каждый след, как мастер, размечающий доску перед работой. Кисти ребёнка были связаны шнурками от его собственных кроссовок. Возле головы лежала школьная тетрадь. На обложке аккуратным детским почерком было написано: Миша Коростылёв. Русский язык. 1 «Б». Криминалист приподнял прозрачный пакет.

— Нашли под подушкой.

Внутри находился лист бумаги. На нём красным фломастером был нарисован высокий человек без лица. По обе стороны от него стояли двое маленьких. Один был зачёркнут. Над вторым ребёнок написал: «Я».

— Рисунок старый? — спросил Ратников.

— Фломастер высох. Бумага помята. Скорее всего, сделан не сегодня.

— На обороте смотрели?

Криминалист перевернул пакет. Там было одно слово: ПРИШЁЛ. Буквы отличались от детского почерка. Они были узкими, вытянутыми, написанными чёрной шариковой ручкой.

— Фотографируйте отдельно. Потом в лабораторию. Отпечатки, потожировые следы, давность чернил — всё.

Ратников ещё раз посмотрел на спину ребёнка. Между порезами преступник оставил участки нетронутой кожи. В некоторых местах линии сходились и образовывали знакомую форму. Он наклонился.

— Матвей.

Эльцин подошёл к нему.

— Видишь?

— Вижу.

— Это буквы?

— Возможно.

— Что написано?

Матвей не ответил сразу. Он смотрел на спину мальчика долго, почти неподвижно.

— «Не первый».

Абреков выругался. Ратников выпрямился. В комнате пахло железом, лекарством и детским шампунем. На письменном столе лежала раскрытая книга. Возле окна стоял глобус. Россия была повёрнута к стене, а в комнату смотрел тёмный океан.

— Теперь кухня, — сказал Ратников.

Задержанный сидел за столом возле выключенного электрического чайника. На вид ему было около тридцати. Светлые волосы слиплись на висках. На серой футболке темнели пятна крови, но руки были чистыми, тщательно вымытыми до красноты. Под ногтями не осталось ничего. Даже кожа вокруг них была выскоблена. Лидия Неверова сидела напротив. Она сняла защитный капюшон, и тёмные волосы лежали на плечах. Между ней и задержанным стояла чашка. Чай в ней давно остыл. Лидия к нему не притрагивалась.

— Герман Андреевич, — произнесла она, не поворачиваясь. — Познакомьтесь. Аркадий Юрьевич Веденин. Тридцать два года. Не женат. Работает системным администратором. Проживает в Балашихе. Ранее не судим. На психиатрическом учёте не состоит.

— Документы при нём?

— Паспорт лежал на столе. Телефон — в ванной, в стиральной машине. Постиран вместе с одеждой.

Ратников сел сбоку, чтобы видеть лицо задержанного. Веденин не выглядел испуганным. Не было ни дрожи, ни заторможенности, ни показной отрешённости. Он следил за вошедшими внимательно, переводя взгляд с одного лица на другое. Глаза у него были серыми и спокойными.

— Вы меня знаете? — спросил Ратников.

— Теперь знаю.

— А утром знали?

— Мне сказали ваше имя.

— Кто?

— Человек из стены.

Абреков усмехнулся. Неверова посмотрела на него, и усмешка исчезла.

— Голос? — спросил Эльцин.

— Не голос. Человек.

— Вы его видели?

— Сначала только рот. Потом он вышел целиком.

— Из стены?

— Да.

— В этой квартире?

— У меня дома.

Матвей сел рядом с Ратниковым.

— Когда это произошло?

— Три месяца назад. Может быть, четыре. После того как соседи начали двигать комнаты.

— Каким образом они их двигали?

— Ночью. Медленно. Чтобы утром я ничего не заметил. Но я измерял стены.

— Зачем?

— Чтобы моя квартира не уменьшалась.

— Она уменьшалась?

— На девять сантиметров каждую неделю.

Веденин говорил без напряжения. Он не пытался убедить их. Человек, рассказывающий заведомую ложь, следит за реакцией слушателя, ищет сомнение, сопротивляется неверию. Веденину их мнение было не нужно. Его мир существовал независимо от чужого согласия.

— Человек из стены приказал вам прийти сюда? — спросила Неверова.

— Он не приказывает. Он показывает.

— Что именно он показал?

— Женщину. Мальчика. Полотенце.

Ратников взглянул на Лидию. Она едва заметно качнула головой: раньше о полотенце задержанного не спрашивали.

— Вы убили их? — спросил Ратников.

— Да.

Ответ прозвучал сразу.

— Чем?

Веденин посмотрел на свои руки.

— Ножом.

— Где нож?

— Я отдал его.

— Кому?

— Ему.

— Человеку из стены?

— Нет. Второму.

Неверова подалась вперёд.

— Здесь был ещё один человек?

— Конечно.

— Опишите его.

— Не могу.

— Почему?

— У него не было лица.

Абреков вышел из кухни. Ратников слышал, как в коридоре он негромко отдавал распоряжения проверить окна, балкон, технический этаж и записи всех наружных камер.

— Как вы вошли в квартиру? — продолжил Ратников.

— Дверь была открыта.

— Хозяйка вас знала?

— Нет.

— Тогда почему она вас впустила?

— Она была мёртвая.

В комнате никто не пошевелился.

— Когда вы вошли, женщина уже была мертва? — уточнил Эльцин.

— Да.

— А мальчик?

— Он тоже.

— Но вы только что сказали, что убили их.

Веденин впервые улыбнулся. Это была короткая, усталая улыбка человека, которому приходится объяснять очевидное.

— Убил. Но они уже были мёртвые.

— Так не бывает.

— Бывает. Сначала умирают внутри. Потом остаётся только открыть тело и выпустить смерть.

Ратников положил ладони на стол.

— Что вы делали с телами?

— Исправлял.

— Что именно?

— То, что он сделал неправильно.

— Второй человек?

— Первый.

— Вы говорили, что был второй.

— Второй — это я.

Неверова замолчала. Эльцин смотрел на задержанного, почти не моргая. Веденин перевёл взгляд на Ратникова и неожиданно спросил:

— Вы нашли надпись?

— Какую?

— На мальчике.

— Вы её сделали?

— Нет.

— Но знали о ней.

— Он показывал.

— Кто?

— Человек из стены.

— Что означает «не первый»?

Веденин опустил голову. Несколько секунд он рассматривал чистые ногти, потом медленно провёл большим пальцем по коже указательного.

— Это означает, что вы опоздали.

— Куда?

— К началу.

В коридоре появился Абреков. Лицо у него изменилось.

— Герман, выйди.

— Говори здесь.

— Лучше выйди.

Ратников поднялся и вслед за ним прошёл в спальню. Там криминалист уже снял со стены семейную фотографию. За рамкой обнаружилась вырезанная в обоях ниша. Внутри лежал чёрный полиэтиленовый пакет.

— Открыли? — спросил Ратников.

— Только надрезали край.

В пакете находились фотографии. Не распечатки с телефона, а старые глянцевые снимки с выцветшими краями. На первом была изображена комната с железной кроватью. На кровати лежала молодая женщина. Её руки были вытянуты вдоль тела ладонями вверх. Ноги связаны проводом. На груди кровью нарисован круг. На втором снимке лежал ребёнок. Спиной к камере. На коже были вырезаны две короткие фразы. Ратников всмотрелся. НЕ ПЕРВЫЙ. Фотографии сделали много лет назад. На стене висел отрывной календарь. Число различить было невозможно, но в верхней части листа сохранились две цифры: 19.

— Откуда это? — спросил Абреков.

Ратников молчал. Он уже видел эту комнату. Не на фотографии — в архивном деле, которое исчезло из управления девятнадцать лет назад. Тогда в подмосковном доме нашли женщину и её шестилетнюю дочь. Следствие продолжалось семь месяцев. Подозреваемого задержали, признание получили, но до суда он не дожил: вскрыл себе горло обломком зеркала в камере. Фотографии места преступления не публиковались. Материалы имели ограниченный доступ. О надписях на телах знали несколько следователей, судмедэксперт и психиатр, проводивший предсмертную беседу с подозреваемым. Тем психиатром был Матвей Эльцин.

— Позови Матвея, — сказал Ратников.

Эльцин вошёл и увидел фотографии. Сначала старые, потом нынешнее тело на кровати. Он не вздрогнул, но лицо словно осело, стало старше.

— Узнал? — спросил Ратников.

— Да.

— Кто ещё имел доступ к делу?

— Ты. Я. Следователь Костров. Эксперт Беляев.

— Костров умер.

— Семь лет назад.

— Беляев?

— Тоже.

— Значит, остались мы.

Матвей поднял фотографию в прозрачном пакете и посмотрел на оборот. Там стояла сегодняшняя дата. Запись была сделана свежими чернилами. Ниже тем же узким почерком, каким написали слово на детском рисунке, была выведена одна фраза: «ТЕПЕРЬ ВЫ БУДЕТЕ ПОМНИТЬ ПРАВИЛЬНО». Из кухни донёсся крик Неверовой. Они бросились туда.

Веденин стоял возле окна. Никто не заметил, как он освободил одну руку. Позже выяснится, что металлическую дужку наручников подпилили заранее. Острый край вошёл в запястье до кости. Кровь стекала по пальцам и падала на белый подоконник крупными ровными каплями. Лидия удерживала его за плечи. Абреков перехватил руку и прижал к ране полотенце. Веденин не сопротивлялся. Он смотрел на собственную кровь с детским удивлением, будто увидел её впервые.

— Скорую! — крикнул Абреков.

Веденин повернул голову к Ратникову.

— Он сказал, вы не поверите.

— Кто сказал?

— Первый.

— Где он?

— Здесь.

— В квартире?

Улыбка снова появилась на бледном лице Веденина.

— Нет, Герман Андреевич. Теперь он у вас в голове.

За окном начинался обычный рабочий день. Во дворе прогревали машины, женщина в красной куртке вела ребёнка в школу, дворник сгребал мокрые листья к бордюру. Люди проходили мимо дома и поднимали глаза на окна, за которыми уже работали следователи. Никто из них ещё не знал, что двойное убийство закончено. И никто в квартире пока не понимал, что оно только начинается.



                Глава 2. Дело без номера.



  Веденин потерял почти пол-литра крови, прежде чем врач скорой помощи перетянул ему руку. Металлическая дужка наручников разрезала лучевую артерию. Ещё несколько минут — и задержанный умер бы прямо на кухне, рядом с чашкой остывшего чая. Но он не собирался умирать. Рана была глубокой, болезненной, однако нанесённой слишком точно. Веденин знал, где проходит сосуд, и понимал, сколько времени потребуется, чтобы его успели спасти.

На человека, находящегося во власти бессвязного психоза, это было не похоже.

Ратников ехал следом за машиной скорой помощи и смотрел, как синий свет пробегает по мокрым стенам домов. Веденин лежал внутри, пристёгнутый к носилкам. Рядом с ним находились фельдшер и Абреков. Машина шла быстро, но без сирены. Утренние улицы ещё не успели наполниться транспортом, и город пропускал их без сопротивления.

В кармане Ратникова лежал прозрачный пакет со старой фотографией. На обороте была поставлена сегодняшняя дата.

Человек, спрятавший снимки за рамкой, находился в квартире раньше полиции. Возможно, раньше убийцы. Он знал о старом деле, видел материалы, недоступные посторонним, и рассчитывал, что фотографию обнаружит именно Ратников.

Это означало, что квартира Коростылёвых являлась не только местом убийства.

Она была письмом.

Вопрос заключался в том, кому оно адресовано.

В приёмном отделении Веденина сразу увезли в операционную. Абреков остался у двери. На его рукаве засохла кровь задержанного. Он мог переодеться, но не стал. Стоял, прислонившись к стене, и смотрел в пол.

— Как он освободился? — спросил Ратников.

— Дужка была подпилена. Не сегодня. Металл прорезан почти насквозь, сверху замазан чем-то серым. Пока сидел, раскачал и сломал.

— Кто надевал наручники?

— Мельников.

— Проверить его.

— Уже.

— Машина, в которой привезли Веденина?

— Осматривают.

— Личный досмотр проводили?

Абреков поднял голову.

— Проводили. Ничего не нашли.

— Значит, наручники подготовили до задержания.

— Или заменили после.

— Кто мог знать, что Веденин окажется там?

— Тот, кто его туда отправил.

Ратников сел на металлическую скамью. Больничный коридор был выкрашен в цвет, который когда-то считался успокаивающим. Под тусклыми лампами он казался грязным. Из соседней палаты доносился кашель. Санитарка провезла тележку с использованными бинтами. На полу осталась тонкая влажная полоса.

Матвей Эльцин появился через двадцать минут. Он переоделся, но сохранил бахилы поверх ботинок, словно до сих пор находился на месте преступления.

— Рука? — спросил он.

— Зашьют.

— Я не о Веденине.

Ратников посмотрел на ладони. На правой оставалось бурое пятно. Он не заметил, как испачкался.

— Чужая.

— Я вижу.

— Тогда зачем спрашиваешь?

— Ты всё утро вытираешь её о брюки.

Ратников достал платок и медленно провёл по ладони. Кровь уже засохла в складках кожи.

— Расскажи о старом деле.

Матвей сел рядом.

— Не здесь.

— Здесь нас хотя бы записывают официально.

— Именно поэтому.

Ратников повернулся к нему.

— Девятнадцать лет назад ты дал заключение по человеку, который признался в убийстве женщины и ребёнка. Через два дня он вскрыл себе горло. Теперь кто-то повторил то преступление до деталей, которых не было в открытых материалах. В квартире нашли фотографии, считавшиеся уничтоженными. На одной стоит сегодняшняя дата. И ты предлагаешь поговорить потом?

— Я предлагаю сначала понять, кто нас слушает.

— Боишься?

— Да.

Ответ прозвучал без колебания. Ратников знал Матвея больше двадцати лет и впервые слышал, чтобы тот признал страх сразу. Обычно Эльцин разбирал собственные чувства так же, как чужой диагноз: осторожно, последовательно, не позволяя ни одному слову опередить доказательство. Теперь ему не требовались доказательства.

— Тогда говори тихо, — сказал Ратников.

Матвей снял очки.

— Подозреваемого звали Антон Серебров. Двадцать семь лет. Работал санитаром в психоневрологическом интернате. Ранее не судим, на учёте не состоял. Его задержали через четыре дня после убийства. На одежде нашли кровь обеих жертв. В квартире — нож и часть вещей погибшей.

— Признался?

— На первом же допросе.

— Подробности совпали?

— Все.

— Зачем понадобился психиатр?

— Серебров утверждал, что преступление совершил не он.

— При наличии признания?

— Он не отказывался от признания. Говорил: «Моими руками сделал другой».

— Галлюцинации?

— Тогда я решил, что да.

— А сейчас?

Матвей посмотрел в конец коридора. Дверь операционной оставалась закрытой.

— Сейчас я уже не знаю.

Сереброва привезли на освидетельствование ночью. Он был истощён, не спал несколько суток, всё время держал правую руку за спиной и просил не выключать свет. На вопросы отвечал правильно: называл имя, дату, место работы, понимал, что задержан за убийство. Провалов памяти у него не было. Он подробно описал квартиру, расположение комнат, одежду погибших и последовательность нанесённых ран.

Однако каждый раз, когда речь заходила о причине убийства, Серебров начинал прислушиваться к стене.

— Я спросил, что он там слышит, — продолжал Матвей. — Он ответил: «Ничего. Он замолчал, потому что вы вошли».

— Кто — он?

— Человек, живущий за стеной.

Ратников перестал вытирать ладонь.

— Веденин употребил те же слова.

— Почти дословно.

— Это было в протоколе?

— Нет. Следователь счёл бессмыслицей. В заключение вошло только упоминание слуховых и зрительных галлюцинаций.

— Запись беседы?

— Кассета.

— Где она?

— Исчезла вместе с делом.

Дверь операционной открылась. Вышел хирург, снял маску и сообщил, что сосуд восстановлен. Задержанный находится под наркозом, угрозы жизни нет. Его переведут в охраняемую палату, после чего решат вопрос о транспортировке в закрытое отделение.

— Его заберёт Седова, — сказал Матвей.

— Уже вызвал.

— Агния не любит, когда за неё принимают решения.

— Поэтому я не спрашивал.

Они поднялись. Абреков остался ждать перевода Веденина, а Ратников с Эльциным направились в управление.

По дороге Матвей молчал. Он смотрел в окно на людей, спешивших по своим делам. Кто-то разговаривал по телефону, кто-то пил кофе на остановке, курьер протискивался между машинами на велосипеде. Обычная жизнь обладала одним спасительным свойством: она не знала, что происходит за чужими дверями.

— Почему Серебров убил себя? — спросил Ратников.

— Потому что я ему не поверил.

— Ты врач, а не священник.

— Иногда человеку достаточно, чтобы ему поверил хотя бы один.

— Он зарезал женщину и ребёнка.

— Возможно.

— Его одежда была в крови.

— Да.

— Орудие нашли у него.

— Да.

— Он знал всё, что мог знать только убийца.

— Да.

— В чём тогда сомнение?

Матвей повернулся к нему.

— В ночь перед смертью он попросил позвать меня. Следователь отказал. Утром Серебров разбил зеркало, завернул один осколок в полотенце и спрятал под матрасом. Камера наблюдения была направлена прямо на него. Он дождался обхода, встал перед камерой и несколько минут смотрел в объектив. Потом написал кровью на стене: «Я не первый».

Ратников почувствовал, как платок с засохшим пятном сжался в руке.

— Почему этого нет в материалах?

— Надпись смыли до осмотра камеры. Начальство опасалось утечки. В протоколе указали самоубийство в состоянии острого психоза.

— Ты видел стену?

— Да.

— Кто ещё?

— Дежурный, двое сотрудников изолятора и санитар.

— Имена помнишь?

— Дежурный умер. Один сотрудник пропал без вести через год. Второго осудили за убийство жены.

— Санитар?

Матвей ответил не сразу.

— Санитарку звали Агния Седова.

Управление встретило их гулом телефонов, шагами в коридорах и запахом дешёвого кофе. В комнате отдела уже работала Лидия Неверова. На столе перед ней лежали фотографии из квартиры Коростылёвых, схема расположения тел и распечатка первого опроса Веденина. Она сняла резинку с волос и собирала их заново, когда вошёл Ратников.

— Что удалось выяснить? — спросил он.

— Веденин действительно работает системным администратором. Последние четыре месяца почти не появлялся в офисе, выполнял задания из дома. Соседи жаловались на ночной шум, но источник находили у себя. Заказывал через интернет звукопоглощающие панели, камеры наблюдения, строительный дальномер и медицинские атласы.

— Зачем атласы?

— Изучал сосуды, сухожилия, внутренние органы.

— Что с его квартирой?

— Группа уже там. На стенах разметка. Он ежедневно измерял комнаты и записывал результаты. Размеры не менялись, но в тетради указано, что квартира уменьшается.

— Классический систематизированный бред, — сказал Матвей.

Лидия посмотрела на него.

— Слишком классический.

— Что тебе не нравится?

— Аккуратность. Психоз не обязан быть беспорядочным, но Веденин оставил нам образцовый учебный материал. Галлюцинации, бред воздействия, нарушение границ личности, преследование, соматические представления. Всё разложено по полкам, будто кто-то собирал симптомы по справочнику.

— Ты считаешь, что он симулирует?

— Я считаю, что кто-то очень хочет, чтобы мы обсуждали именно это.

— Телефон восстановят?

— После стирки — не сразу. Облачные данные запросили. За последние три месяца Веденин почти ни с кем не разговаривал. Родителей нет, друзей не нашли. Но вчера вечером он получил доставку.

— Что привезли?

— Пустую коробку.

— Пустую?

— Курьер передал запечатанную коробку. На кухне Коростылёвых её нашли раскрытой. Внутри ничего нет, кроме крови.

— Чьей?

— Экспертиза работает.

Ратников подошёл к доске. На ней висели две фотографии: старая и нынешняя. Две женщины лежали в одинаковых позах. Между преступлениями прошло девятнадцать лет, но руки были вытянуты под одним углом, ноги связаны одинаковым способом, кровавые круги нанесены на одну и ту же область груди. Отличались только дети. В старом деле погибла девочка шести лет. В новом — семилетний мальчик. На спине обоих была вырезана одна фраза.

— Подражатель, — сказал Абреков, входя в комнату.

Он успел переодеться, но кровь осталась под ногтями.

— Подражатель должен иметь образец, — ответил Ратников. — Здесь образец находился под грифом.

— Грифы снимают. Люди продаются. Архивы горят.

— Этот архив не сгорел. Он исчез.

— Тем более.

Абреков положил на стол пакет с металлической дужкой.

— Наручники наши. Числятся за Мельниковым. Он получил их три месяца назад со склада.

— Где Мельников?

— Внизу. Клянётся, что ничего не подпиливал. На дужке нашли следы крови.

— Веденина?

— Нет.

— Чьей?

— Пока неизвестно.

Лидия наклонилась над пакетом.

— Значит, ими уже пользовались.

— Или кровь нанесли заранее, — сказал Абреков. — Чтобы мы начали искать другого пострадавшего.

— И найдём, — произнёс Ратников.

Телефон на столе зазвонил. Лидия включила громкую связь. Из лаборатории сообщили предварительные результаты. Кровь внутри коробки принадлежала не Веденину, не женщине и не ребёнку. Образец был мужским. Судя по степени распада и консерванту, кровь хранилась несколько лет.

— Сколько? — спросил Ратников.

Эксперт ответил, что точный срок определить невозможно. Несколько лет, возможно, больше десяти.

— А на наручниках?

— Тот же человек.

В комнате наступила тишина.

— Сравнить со всеми базами, — сказал Ратников. — И отдельно поднять образцы по делу Сереброва.

На другом конце помолчали.

— Какому делу?

— Убийство женщины и ребёнка девятнадцать лет назад. Подозреваемый Антон Серебров.

— Номер производства?

Ратников посмотрел на Матвея.

— Номера нет.

Эксперт решил, что ослышался.

— Не понял.

— Ищи по фамилии.

Разговор закончился. Через час пришёл первый ответ. В электронной базе дело Сереброва отсутствовало. В журнале вещественных доказательств фамилия не значилась. Запрос в старое архивное хранилище показал, что коробку с материалами получили на уничтожение двенадцать лет назад, однако акт об уничтожении никто не подписал. Дело исчезло официально. Фотографии остались. И кто-то продолжал пользоваться кровью человека, умершего девятнадцать лет назад. Агния Седова приехала после полудня.

Она вошла без стука, сняла перчатки и положила их на край стола. Ей было около пятидесяти пяти, но возраст угадывался не по лицу, а по спокойствию, с которым она смотрела на людей. Так смотрят врачи, давно переставшие верить словам и научившиеся ждать, пока тело само расскажет правду.

Седова возглавляла закрытое экспертное отделение областной психиатрической больницы. За двадцать семь лет работы она видела убийц, считавших себя спасителями, самоубийц, уверенных в собственном бессмертии, и абсолютно здоровых людей, которые изображали безумие убедительнее настоящих больных.

— Где Веденин? — спросила она.

— Готовят к транспортировке, — ответил Ратников.

— Кто разрешил его допрашивать после ранения?

— Никто не допрашивал.

— Тогда почему в палате нашли включённый диктофон?

Все посмотрели на неё.

— Какой диктофон?

— Не ваш?

— Нет.

— Небольшой, чёрный. Лежал под матрасом. На нём одна запись.

Агния достала телефон.

— Я перенесла файл. Слушать будете здесь или каждый по отдельности, чтобы потом сравнивать кошмары?

— Здесь, — сказал Ратников.

Она включила запись. Сначала послышался шум. Будто микрофон тёрся о ткань. Затем возникло тяжёлое дыхание Веденина. Он ещё находился под действием наркоза и не мог говорить связно. Через несколько секунд прозвучал другой голос. Мужской. Низкий и спокойный.

— Аркадий, ты меня слышишь?

Веденин что-то простонал.

— Они нашли фотографии?

Неразборчивый ответ.

— Хорошо. Теперь полковник вспомнит.

Снова шум.

— Матвей Борисович тоже вспомнит. Он всегда вспоминает слишком поздно.

Эльцин снял очки и положил их на стол. Голос продолжал:

— А Агния Львовна всё ещё думает, что в ту ночь спасла мальчика.

Седова побледнела. Запись закончилась. Никто не заговорил сразу. За стеной кто-то смеялся, звонили телефоны, хлопали двери. Управление жило обычным днём, не замечая, что в одной из комнат прошлое уже сидело за столом вместе с живыми. Ратников посмотрел на Агнию.

— Какого мальчика?

Она медленно убрала телефон.

— Сереброва.

— Ему было двадцать семь.

— Когда я впервые увидела его, ему было одиннадцать.

Матвей поднял голову.

— Ты знала его раньше?

— Да.

— Почему молчала?

— Потому что он носил другую фамилию.

Агния подошла к старой фотографии. Долго смотрела на мёртвую женщину, потом на ребёнка, лежавшего спиной к камере.

— Девочка на этой фотографии не была первой, — сказала она. — Серебров тоже не был первым. Его нашли в подвале психоневрологического интерната. Он прожил там трое суток рядом с телом матери. На его спине были такие же порезы.

— В материалах этого нет, — произнёс Ратников.

— Потому что материалов не существовало. Было тело женщины, был ребёнок и был врач, который приказал всем забыть увиденное.

— Фамилия врача?

Агния посмотрела на каждого из них, словно решала, кому ещё можно доверять.

— Фаддей Миронович Зарубин.

Матвей встал.

— Это невозможно.

— Почему?

— Зарубин умер.

— Когда?

— Сегодня ночью.

Ратников почувствовал, как всё в комнате стало на своё место и одновременно потеряло всякий смысл.

— Причина смерти?

— Самоубийство, — ответил Матвей. — Перерезал себе горло осколком зеркала.

В этот момент на принтере у стены ожил механизм. Лоток был пуст, компьютер к нему никто не подключал, но аппарат загудел и втянул лист бумаги. На белой странице медленно проступило изображение. Фотография Фаддея Зарубина. Старик сидел в кресле перед зеркалом. Голова была запрокинута, грудь залита кровью. На зеркале за его спиной виднелась надпись: «ТЕПЕРЬ ОСТАЛОСЬ ПЯТЕРО». Под фотографией стояли пять фамилий: Ратников. Эльцин. Седова. Неверова. Абреков. Севастьяна Корнева в списке не было. Но именно он в эту минуту вошёл в комнату, посмотрел на распечатанный лист и сказал:

— Вас уже не пятеро.

На рукаве его белой рубашки была кровь.



                Глава 3. Шестой.



  Кровь на рукаве Севастьяна Корнева была ещё тёплой. Она стекала к манжете и тяжёлыми каплями падала на пол. Молодой врач стоял в дверях, прижимая ладонь к боку, но раны на нём не было. Он дышал ртом, часто и неглубоко. Лицо побелело так, что губы казались чужими.

— Чья кровь? — спросил Ратников.

Корнев посмотрел на него, но не ответил. Взгляд был остановившимся, направленным не на людей, а куда-то сквозь них.

Абреков подошёл первым.

— Севастьян, ты ранен?

Тот покачал головой.

— Тогда чья?

— Мельникова.

Абреков схватил его за плечи.

— Где он?

— Внизу.

— Где именно?

— В комнате хранения.

— Он жив?

Корнев снова посмотрел на распечатанный лист с пятью фамилиями.

— Пока кричал — был жив.

Они спустились по служебной лестнице. Лифт никто не предложил: слишком легко остановить кабину между этажами, слишком много времени пришлось бы провести внутри металлической коробки, не зная, кто откроет двери.

Впереди шёл Абреков, держа пистолет двумя руками. За ним — Ратников. Корнев спускался следом, всё ещё прижимая к себе окровавленный рукав. Матвей остался с Агнией и Лидией, хотя было видно, что это решение ему не понравилось.

На первом этаже они встретили двух вооружённых сотрудников охраны. Один вызвал подкрепление, другой перекрыл выход из здания. В дежурной части уже просматривали камеры. Никого постороннего внутри управления не зафиксировали.

Это ничего не означало.

Тот, кто мог заменить наручники, подключиться к принтеру и спрятать диктофон в охраняемой палате, не нуждался в том, чтобы входить с улицы.

Служебная лестница закончилась тяжёлой дверью. За ней находился подвальный коридор, разделённый металлическими решётками. Здесь хранили изъятое имущество, архивные коробки и вещественные доказательства по делам, которые ещё не передали в центральное хранилище. Лампы под потолком включались через одну. В дальнем конце коридора темнота оставалась плотной, почти осязаемой.

— Кто нашёл Мельникова? — спросил Ратников.

— Я.

— Почему пришёл сюда?

— Мне позвонили.

— Кто?

— Он сам.

— Мельников?

— Его номер. Он сказал, что нашёл коробку по делу Сереброва. Попросил спуститься без охраны.

— И ты пошёл?

Корнев остановился.

— Голос был его.

— Ты работаешь с психически больными людьми. Неужели не понимаешь, что голос можно записать, собрать, подделать?

— Понимаю.

— Тогда зачем пошёл?

— Он назвал то, чего не мог знать посторонний.

— Что именно?

Корнев опустил глаза.

— Мою мать.

Абреков обернулся.

— Что с ней?

— Умерла, когда мне было девять лет.

— Как?

— Вскрыла вены.

Коридор снова погрузился в молчание. Ратников не стал спрашивать дальше. Для допроса будет время, если оно у них останется. Возле третьей решётки на полу появилась кровь. Сначала несколько капель. Затем размазанный след ладони. Человек цеплялся за стену или его волокли вдоль неё. На серой краске остались четыре широкие полосы от пальцев. Пятой не было.

— У Мельникова на правой руке отсутствует мизинец, — сказал Абреков. — Оторвало дверью БТР.

След принадлежал ему. Комната временного хранения находилась за поворотом. Дверь была открыта. Замок не взломан, ключ торчал изнутри. Запах ударил раньше, чем они увидели человека. Кровь, человеческий пот, моча и сладковатая тяжесть разорванной плоти смешались в душном подвальном воздухе. Окна здесь отсутствовали. Вентиляция работала слабо, и стены удерживали каждый запах, не позволяя ему уйти.

Мельников лежал между стеллажами. Он был жив. Руки преступник развёл в стороны и привязал упаковочным проводом к нижним металлическим стойкам. Рубашку разрезал от воротника до пояса. На груди виднелись неглубокие надрезы, нанесённые с одинаковым расстоянием. Некоторые ещё кровоточили, другие успели потемнеть.

На животе кожа была вскрыта длинной дугой. Убийца не задел крупные сосуды. Он не собирался убивать Мельникова быстро. Тонкая металлическая цепь проходила сквозь края раны, стягивая их грубыми петлями. К каждому звену была привязана маленькая бирка с номером вещественного доказательства. Мельников пришёл в сознание и попытался вдохнуть.

Из горла вырвался влажный хрип. Его рот был зашит. Чёрная леска четырежды проходила через губы, собирая их в распухшую кровавую складку. На подбородке запеклась кровь. Один передний зуб был выбит и лежал возле щеки. Корнев согнулся у двери. Его вырвало на пол. Абреков убрал пистолет и опустился возле Мельникова.

— Лежи. Не двигайся. Сейчас тебя вытащим.

Пострадавший услышал голос. Веки дрогнули. Он повернул голову, насколько позволяла петля вокруг шеи, и посмотрел на Ратникова.                                                                В этом взгляде не было просьбы о помощи. Там был стыд. Человек стыдился того, что его увидели беспомощным, голым до пояса, распоротым и пришитым к железу, как предмет, уже принятый на хранение.

— Медиков сюда! — крикнул Абреков.

Охранник у двери передал вызов. Второй осматривал проходы между стеллажами. Ратников присел возле головы Мельникова.

— Кто это сделал?

Тот попытался заговорить. Леска натянулась, из проколов выступила свежая кровь.

— Не надо. Моргни один раз, если видел его лицо.

Мельников закрыл глаза и открыл.

Один раз.

— Это сотрудник управления?

Два раза.

Нет.

— Мужчина?

Один раз.

— Ты знал его раньше?

Мельников долго не отвечал. Затем моргнул один раз.

— Это человек, связанный с делом Сереброва?

Веки дрогнули дважды.

— С нынешним убийством?

Снова дважды. Ратников почувствовал раздражение. Оно приходило всегда, когда ответы не складывались в понятную последовательность.

— Он связан с тобой лично?

Один раз.

— С семьёй?

Мельников закрыл глаза.Один раз.

— С кем именно?

Ответить морганием он не мог. Тогда раненый начал двигать правой рукой. Провод врезался в запястье. Абреков попытался остановить его, но Мельников продолжал царапать указательным пальцем пол. Кровь из-под ногтя оставляла короткие линии. Сначала появилась вертикальная черта. Потом дуга. Затем ещё две буквы. ДОЧ Сил дописать мягкий знак не осталось.

— Дочь? — спросил Абреков.

Один раз.

— Где она?

Мельников закрыл глаза и больше их не открыл. В комнату вбежали медики. Они перерезали провода, осматривали раны, вводили препараты, готовили носилки. Один врач приказал всем отойти. Второй быстро разрезал леску на губах, не вытаскивая её из тканей. Мельников резко вдохнул. Вместе с воздухом в горло пошла кровь. Он закашлялся, захрипел и выгнулся всем телом. Края раны на животе разошлись. Металлическая цепь натянулась, бирки задрожали и тихо зазвенели. Абреков отвернулся. Даже он не смог смотреть. Мельникова освободили от креплений и переложили на носилки. Под ним обнаружили детскую фотографию. Девочка лет двенадцати стояла возле школьной доски и держала грамоту. Лицо было исцарапано, а на белой рамке кровью написано: «ОНА УЖЕ ВИДИТ СНЫ».

— Это его дочь, — сказал Абреков.

— Где она сейчас?

— В школе.

— Проверить немедленно.

Сотрудник охраны уже набирал номер. Ратников поднялся и осмотрел комнату. На полу лежали коробки, пакеты, опечатанные конверты. Преступник выбрал не случайное помещение. Он истязал полицейского среди доказательств чужих преступлений, используя бирки и упаковочный провод. Всё вокруг являлось частью постановки.

На стеллаже напротив находился старый телевизор с разбитым экраном. Его изъяли несколько недель назад по делу о квартирной краже. Теперь экран был целым. И работал. На нём шла прямая трансляция из школьного класса. Дети сидели за партами. Учительница что-то писала на доске. Возле окна находилась девочка с фотографии. Дочь Мельникова. Она подняла голову и посмотрела прямо в камеру. Изображение исчезло. Через секунду на экране появилось лицо мальчика из квартиры Коростылёвых. Мёртвые глаза были открыты. Губы не двигались, но из динамика прозвучал детский голос:

— Папа уже пришёл?

Корнев отступил к стене.

— Выключите это.

Абреков выдернул провод из розетки. Телевизор продолжал работать.

— Выключите!

Он ударил рукояткой пистолета по экрану. Стекло треснуло. Изображение мальчика распалось на чёрные полосы, но голос не прекратился.

— Папа уже пришёл?

Абреков ударил снова. Экран погас. В комнате стало темно. А потом в глубине стеллажей кто-то рассмеялся. Смех был тихим, детским. Он шёл то справа, то слева, отражаясь от металлических полок. Охранники направили фонари в проходы. Ратников достал оружие. Они медленно двинулись вдоль стеллажей, проверяя каждый ряд. Никого. В самом конце комнаты стояла небольшая колонка. Внутри мигал красный индикатор. Рядом лежал телефон, подключённый к внешнему аккумулятору.

— Всё записано, — произнёс Ратников. — И смех, и голос.

— А трансляция из школы? — спросил Корнев.

— Найдём камеру.

Телефон зазвонил. На экране высветилось имя: МЕЛЬНИКОВА СОФЬЯ. Ратников включил громкую связь. Сначала никто не говорил. Слышалось только дыхание.

— Софья? — позвал он. — Это полковник Ратников. Где ты находишься?

Молчание.

— Ты в школе?

Девочка прошептала:

— Он стоит за дверью.

— Кто?

— Папа.

Абреков посмотрел на носилки, которые медики уже вынесли в коридор.

— Софья, послушай меня внимательно. Не открывай дверь. Отойди от неё и позови учителя.

— Учительница спит.

— Что значит «спит»?

— У неё кровь изо рта.

Ратников жестом приказал передать информацию группе, направленной в школу.

— Софья, в классе есть другие дети?

— Нет.

— Куда они ушли?

— Папа сказал им выйти.

— Это не папа. Ты слышишь меня? Человек за дверью — не твой отец.

Девочка всхлипнула.

— Тогда почему у него папин голос?

В динамике телефона послышался стук. Три медленных удара. Затем голос Мельникова:

— Соня, открой. Это я.

Ратников видел Мельникова в коридоре. Врачи везли его к выходу. Полицейский находился без сознания, рот был залит кровью, кислородная маска закрывала половину лица. Голос в телефоне повторил:

— Соня, открой папе.

Девочка заплакала.

— Не открывай! — приказал Ратников. — Софья, отойди от двери!

Раздался скрип.

— Я не открывала, — прошептала она. — Она сама.

Связь оборвалась. Абреков выбежал в коридор.

— Машину! Быстро!

До школы было семь минут. Они доехали за четыре. Двор уже оцепляли. Дети стояли возле ограды без верхней одежды. Учителя пересчитывали классы. Несколько женщин плакали. Из центрального входа вынесли пожилую учительницу. Она была жива: неизвестный ввёл ей сильное снотворное, предварительно разбив губу, чтобы кровь выглядела страшнее.

Софью нашли в классе. Она сидела под учительским столом, закрыв голову руками. Дверь была открыта, но никто внутрь не вошёл. На доске кровью написали: «ШЕСТОЙ УЖЕ СРЕДИ ВАС». Кровь оказалась той же — старой, законсервированной, принадлежавшей пока неизвестному мужчине. Ратников опустился перед девочкой на колено.

— Софья, всё закончилось. Можешь выйти.

Она не двигалась.

— Я Герман Андреевич. Я разговаривал с тобой по телефону.

— Вы сказали, что это не папа.

— Не папа.

— А кто?

— Пока не знаю.

Девочка медленно подняла голову. Глаза были сухими. Она уже выплакала всё, что могла.

— Он не входил.

— Кто?

— Человек за дверью.

— Ты видела его?

— Только ноги.

— Какие?

— Босые.

— Он что-нибудь оставил?

Софья кивнула на свою парту. Там лежал прозрачный пакет. Внутри находился кусок человеческой кожи размером с ладонь. На нём была синяя татуировка: две цифры и буква. Абреков подошёл ближе и узнал её первым.

— Это тюремная наколка Сереброва.

— У него была такая? — спросил Ратников.

— На левом плече. Я видел фотографию задержания.

Корнев отвернулся.

— Но Сереброва похоронили девятнадцать лет назад.

Ратников смотрел на кожу. Края были неровными, с остатками высохшей ткани. Её срезали давно и хранили в растворе, как анатомический препарат.

— Значит, кто-то вскрыл могилу, — сказал Абреков.

— Или тело не хоронили, — ответила подошедшая Агния Седова.

Она приехала следом и теперь стояла у двери класса.

— Что ты имеешь в виду? — спросил Ратников.

— После самоубийства Сереброва тело передали для судебно-медицинского исследования. Родственников у него не нашли. Через месяц его должны были похоронить за государственный счёт.

— Должны были?

— Я присутствовала на опознании. В гробу лежал другой человек.

Матвей медленно повернулся к ней.

— Почему ты никому не сказала?

— Сказала Зарубину.

— И что он ответил?

— Что мёртвым всё равно, под каким именем лежать.

Софья Мельникова выбралась из-под стола. В руках она сжимала телефон. Экран оставался включённым.

— Он прислал мне фотографию, — сказала девочка.

Ратников взял телефон. На снимке были изображены сотрудники отдела. Ратников, Эльцин, Седова, Неверова и Абреков стояли вокруг распечатанного листа. Фотограф находился внутри комнаты, примерно в двух метрах от них. Все пятеро смотрели на список. За их спинами стоял Севастьян Корнев. Его лицо было перечёркнуто красной линией. Под фотографией имелась подпись: «ПОДРАЖАТЕЛЬ НЕ ЗНАЕТ, ЧТО ОН ПОДРАЖАТЕЛЬ». Ратников увеличил изображение. В стеклянной дверце шкафа отражался человек, сделавший снимок. Лица не было видно. Только рука с телефоном и белый рукав медицинского халата. В углу фотографии стояло время. Снимок сделали за две минуты до того, как Корнев вошёл в комнату с кровью на рукаве. Ратников посмотрел на молодого врача.

— Где ты был до того, как нашёл Мельникова?

— У себя в кабинете.

— Один?

— Да.

— Что делал?

Корнев открыл рот, но не ответил.

— Севастьян?

Он прижал ладони к вискам.

— Не помню.

— Сколько времени не помнишь?

— Наверное, час.

— Ты говорил, что тебе позвонил Мельников.

— Да.

— Покажи телефон.

Корнев достал аппарат. В журнале вызовов номера Мельникова не было.

— Он звонил, — прошептал Севастьян. — Я слышал его голос.

— В котором часу?

— Не помню.

— Как оказался в подвале?

— Не помню.

— Чем испачкал рукав?

— Его кровью.

— Ты уверен?

Корнев посмотрел на засохшее пятно. Впервые в его глазах появился настоящий страх.

— Я держал его.

— Кого?

— Мельникова.

— Он был привязан к стеллажам.

— Значит, до этого.

— До чего?

Севастьян отступил к окну. Его дыхание стало частым. Он смотрел на собственные руки так, будто они принадлежали другому человеку.

Агния подошла ближе.

— Корнев, послушайте меня. Не пытайтесь вспомнить насильно. Скажите только, что вы ощущаете сейчас.

— Запах.

— Какой?

— Кровь.

В классе пахло мелом, лекарствами и пылью. Пакет с кожей был герметично закрыт. Кровавую надпись на доске уже обрабатывали криминалисты, но её запах почти не чувствовался.

— Откуда он идёт? — спросила Агния.

Корнев указал на стену.

— Оттуда.

За стеной находился соседний класс. Его проверили дважды. Ратников подошёл и прижал ладонь к обоям. Поверхность была влажной. Он отнял руку. На коже осталась кровь. Абреков сорвал со стены учебный плакат. Под ним обнаружился свежий прямоугольный разрез. Штукатурку вынули и установили обратно на тонких металлических креплениях. Охранник принёс инструмент. Панель сняли. Внутри стены, в узком пространстве между бетонными плитами, сидел человек. Он был мёртв уже несколько суток. Ноги подтянуты к груди, руки связаны за спиной. Глазницы зашиты чёрной леской. Рот раскрыт, язык отсутствовал. На голове была надета милицейская фуражка старого образца. На груди висела картонная табличка: «Я ХРАНИЛ ДЕЛО». Агния узнала его.

— Архивариус, — сказала она. — Тот, кто двенадцать лет назад принял материалы Сереброва на уничтожение.

Из глубины стены донёсся телефонный звонок. Он шёл из кармана мертвеца. Ратников достал аппарат. На экране не было номера — только слово: «ПЕРВЫЙ». Он ответил. Несколько секунд в трубке звучало тяжёлое дыхание. Потом незнакомый мужчина произнёс:

— Герман Андреевич, теперь вы видите, что стены не только слушают.

— Кто ты?

— Тот, кому вы не поверили девятнадцать лет назад.

— Серебров мёртв.

— Вы видели тело?

Ратников посмотрел на Агнию.

— Нет.

Мужчина тихо рассмеялся.

— Тогда почему решили, что он умер?

Связь прервалась. В телефоне мертвеца автоматически открылось новое сообщение. В нём была фотография больничной палаты. Мельников лежал на койке, подключённый к аппаратам. Рядом стояла фигура в хирургической маске. Человек держал в руке скальпель. Под снимком горела надпись: «КРОВЬ НУЖНО ВЕРНУТЬ ТОМУ, КОМУ ОНА ПРИНАДЛЕЖИТ». Абреков уже звонил в больницу. Ему ответили после третьего гудка. Мельников умер две минуты назад. Дежурная медсестра вошла в палату и обнаружила, что трубки капельницы перерезаны. Кровь вытекла на пол. Стены, постель и оборудование оставались чистыми. На груди Мельникова кто-то нарисовал круг. А внутри него написал одно слово: «ШЕСТОЙ».



                Глава 4. Палата без двери.



  Страх редко входит с криком. Сначала он меняет привычный звук шагов за спиной. Потом заставляет дважды проверить замок, задержать взгляд на тёмном окне, прислушаться к дыханию спящего рядом человека. И только после этого показывает своё лицо.

К больнице они подъехали через одиннадцать минут после смерти Мельникова. Вход в хирургический корпус перекрыли. На лестнице стояли вооружённые сотрудники, внутри работала следственная группа. Врачи и пациенты собрались в соседнем крыле. Никого не выпускали, но убийца, скорее всего, уже покинул здание — или переоделся и спокойно находился среди тех, кто ждал разрешения уйти.

Ратников прошёл к палате. Дверь была открыта. Замок не повреждён. На стуле возле входа сидел дежуривший полицейский. Живой, но неподвижный. Он смотрел перед собой, прижав руки к коленям.

— Старший сержант Демин, — позвал Абреков. — Слышишь меня?

Полицейский медленно повернул голову. Вокруг его рта темнел засохший след.

— Что ты выпил? — спросил Ратников.

Демин посмотрел на пустой пластиковый стакан.

— Воду.

— Кто принёс?

— Медсестра.

— Какая?

— Не помню.

— Мужчина входил?

— Нет.

— Женщина?

— Нет.

— Тогда кто убил Мельникова?

Демин улыбнулся.

— Он сам вытек.

За его спиной палата была залита кровью.

Она покрывала пол от койки до стены, собралась под батареей, впиталась в занавеску. На светлом линолеуме виднелись следы босых ног. Они начинались возле кровати, проходили по всей палате и заканчивались у глухой стены.

Обратно никто не возвращался. Мельников лежал без одежды. Руки были заведены за голову и закреплены медицинскими бинтами. Рот оставался открытым после рассечённой лески. Через опухшие губы виднелись окровавленные зубы. Круг на груди был выведен тщательно, почти без помарок.

Внутри находилось слово: ШЕСТОЙ. К запястьям, локтевым сгибам и паховым сосудам были подключены прозрачные трубки. Они спускались с койки и расходились по полу, будто тонкие вены, выросшие из мёртвого тела. На другом конце каждой трубки находились пакеты для сбора крови. Все они были пусты.

— Куда делась кровь? — спросил Абреков.

Судебный медик не поднял головы.

— Часть на полу. Но далеко не вся.

— Сколько не хватает?

— У взрослого мужчины его комплекции — около пяти литров. Здесь меньше трёх.

— Унесли?

— Или перелили кому-то.

Ратников посмотрел на стену, где заканчивались следы босых ног. Обои были целыми. Ни разреза, ни скрытой панели. Он провёл ладонью по поверхности. Сухо.

— Камеры?

— Коридор записан полностью, — ответил следователь больничной группы. — После доставки Мельникова в палату вошли три врача, две медсестры и сотрудник охраны. Все установлены. Никто не задерживался дольше положенного. За семь минут до смерти запись зависла.

— Насколько?

— На четыре минуты.

— Этого недостаточно.

— Для обычного убийства — да.

— А для необычного?

Следователь отвёл взгляд.

— За эти четыре минуты на записи появился Мельников.

— Где?

— В коридоре.

Абреков медленно повернулся к нему.

— В каком состоянии?

— Он шёл сам.

— После операции?

— Босиком. В больничной рубашке.

— Показывай.

Они вышли к посту. На мониторе открыли запись. Пустой коридор, палаты, тележка у стены. Возле двери Мельникова сидел Демин.

В 14:31 изображение дёрнулось. Свет на секунду погас.

Дверь палаты открылась.

Мельников вышел в коридор.

Он был бос, на груди и животе проступали кровавые пятна. Лицо повёрнуто к камере. Рот зашит чёрной леской, хотя хирурги уже рассекли её и обработали раны.

Мельников остановился перед Деминым.

Полицейский не пошевелился.

Раненый наклонился и что-то прошептал ему в ухо. Потом выпрямился, прошёл к глухой стене и встал лицом к ней.

Изображение рассыпалось на квадраты.

Когда запись восстановилась, коридор был пуст.

Демин продолжал сидеть на стуле. Дверь палаты оставалась закрытой. За ней лежал Мельников, уже мёртвый.

— Это не прямая запись, — сказал Ратников. — Кто-то подменил фрагмент.

— Мы тоже так решили.

— Откуда взяли изображение Мельникова?

— Не знаем.

Агния подошла к Демину. Присела перед ним, направила свет фонаря в глаза. Зрачки реагировали медленно.

— Что сказала вам медсестра?

— Она не говорила.

— Вы видели её лицо?

— У неё не было лица.

— Как она выглядела?

— Белая.

— Халат?

— Кожа.

Агния выпрямилась.

— Нужны анализы. В воде мог быть скополамин или бензодиазепины. Возможно сочетание с галлюциногеном.

— Он видел то, что ему внушили? — спросил Абреков.

— Препарат не создаёт готовых образов. Он ослабляет контроль, нарушает память, усиливает внушаемость. Кто-то заранее рассказал ему женщину без лица. Может быть, несколько раз.

— И заставил пропустить убийцу?

— Он мог смотреть прямо на убийцу и не понимать, кого видит.

Демин поднял руку и коснулся губ.

— Она меня поцеловала.

— Кто? — спросила Агния.

— Медсестра.

Он улыбнулся, а затем резко согнулся. Изо рта хлынула кровь.

Абреков подхватил его. Демин забился в судорогах, ударился затылком о стену. Врач попытался разжать ему зубы, но полицейский продолжал давиться.

Вместе с кровью изо рта вышел свёрнутый кусок бумаги.

Агния подняла его пинцетом и развернула.

На листке было написано:

«ВЫ УЖЕ ПИЛИ ИЗ ОДНОЙ ЧАШКИ».

— Промывание желудка, немедленно! — приказала она.

Демина увезли.

В палате криминалисты продолжали собирать кровь. Один из них позвал Ратникова.

Под койкой Мельникова обнаружили медицинский контейнер. Внутри лежал человеческий язык. Свежий, ещё не успевший изменить цвет.

— Архивариуса? — спросил Абреков.

— Проведём сравнение, — ответил эксперт. — Но, судя по состоянию, его удалили несколько дней назад.

На языке чёрной нитью была пришита небольшая металлическая бирка.

№ 6.

— Всё у него имеет номер, — сказал Ратников.

— Люди тоже, — ответила Агния.

Судебный медик осмотрел рот Мельникова.

— Его язык на месте.

Значит, контейнер принесли заранее.

Ратников ещё раз посмотрел на босые следы. Размер ноги примерно совпадал с размером Мельникова. Отпечатки были чёткими, с рисунком кожи и деформацией большого пальца. Подделать такие сложно.

— Возьмите контрольные отпечатки стоп погибшего.

Медик снял простыню с ног.

Обе ступни Мельникова были срезаны.

Не полностью. Кожа вместе с подлежащей тканью снята от пяток до пальцев, оставив открытое мясо. Кровь из повреждённых сосудов стекала на матрас и по трубкам уходила вниз.

Абреков отвернулся к окну.

— Он шёл не сам.

— Нет, — сказал Ратников. — Но следы принадлежат ему. Убийца использовал снятую кожу как обувь.

Слова прозвучали спокойно. Только после них окружающие поняли, что произошло. Криминалист вышел из палаты, сорвал маску и долго стоял у стены. Молодая медсестра заплакала. Судебный медик продолжил работу, но руки у него стали двигаться медленнее. Ратников заставил себя смотреть. Преступник хотел отвращения. Хотел, чтобы они отвернулись, потеряли несколько секунд, позволили сознанию закрыться от увиденного. В эти секунды человек перестаёт анализировать и начинает защищаться. Тогда деталь, оставленная убийцей, остаётся незамеченной.

На внутренней стороне правой ноги сохранился небольшой участок кожи. На нём шариковой ручкой написали: «ОН ХОДИТ ВАШИМИ НОГАМИ». Телефон Ратникова завибрировал. Сообщение пришло с его собственного номера. Внутри находилась видеозапись. Он увидел себя спящим. Камера была установлена у изголовья кровати. Запись сделана в его квартире прошлой ночью. Ратников лежал на боку, лицом к стене. Возле кровати стоял человек в белом халате. Человек медленно наклонился к нему и прошептал:

— Герман, пора вспоминать.

Спящий Ратников ответил:

— Я помню подвал.

Видео оборвалось.

Он смотрел на экран, не чувствуя пальцев.

— Что там? — спросил Абреков.

Ратников показал запись.

— Ты живёшь один? — спросила Агния.

— Да.

— Камеры дома есть?

— Нет.

— Дверь взломана?

— Утром была закрыта.

— Кто имеет ключи?

— Никто.

— Что за подвал?

— Не знаю.

Агния внимательно смотрела на него.

— На записи ты знаешь.

— На записи я сплю.

— Во сне человек не придумывает ответ за одну секунду. Этот образ уже существует в памяти.

— У меня нет никакого подвала.

— Тогда почему ты его помнишь?

Ратников убрал телефон.

— Сначала закончим здесь.

— Герман, если неизвестный находился рядом с тобой ночью, он мог дать препарат, провести внушение, оставить постгипнотическую команду.

— Ты хочешь отстранить меня?

— Я хочу понять, насколько твои решения принадлежат тебе.

Он приблизился к ней.

— А твои тебе принадлежат?

Агния выдержала взгляд.

— Уже не уверена.

Из закрытого отделения позвонила Лидия. Веденин пришёл в сознание. Он не разговаривал, не реагировал на вопросы, но его показатели оставались стабильными.

— Тогда почему звонишь? — спросил Ратников.

— Потому что он рисует.

— Чем?

В трубке послышался тяжёлый вдох.

— Кровью.

— Откуда она у него?

— Не его.

Они оставили Абрекова в больнице и поехали в закрытое отделение.

Палата Веденина находилась за двумя дверями. Охрана проверяла каждого входящего. Окно было закрыто решёткой, мебель закреплена, стены покрыты мягкими панелями. Внутри не существовало предмета, которым пациент мог причинить вред себе или другим.

Веденин сидел на полу. Его больная рука была забинтована и пристёгнута к поясу. Здоровой ладонью он размазывал кровь по стене. Она вытекала из-под нижней мягкой панели, медленно поднимаясь вверх против силы тяжести.

Кровь собиралась в линии. Веденин водил по ним пальцем, соединяя отдельные пятна в фигуры. На стене уже проступили человеческие тела: мужчина, женщина, ребёнок. Над ними возвышался высокий человек без лица.

— Откуда кровь? — спросил Ратников.

— Мы вскрыли соседнюю техническую нишу, — ответила Лидия. — Внутри проходят трубы отопления. Ничего больше.

— Анализ?

— Совпадает с кровью Мельникова.

Ратников посмотрел на потолок, пол, вентиляцию. Палата находилась в другом здании, в семи километрах от больницы, где умер полицейский.

— Этого не может быть.

— Может, — сказала Агния. — Если кровь находилась здесь заранее.

Веденин перестал рисовать.

— Он принёс её ночью.

— Кто? — спросил Матвей.

— Человек из стены.

— Как он вошёл?

— Ему не нужны двери.

— Как его зовут?

Веденин посмотрел на Эльцина.

— Вы знаете.

— Серебров?

Задержанный улыбнулся.

— Серебров — это мальчик. Он прячется, когда приходит отец.

Агния села напротив него.

— Какой отец?

— Первый.

— Где он сейчас?

Веденин указал на стену.

Кровь продолжала подниматься, нарушая все привычные законы. Потом стало ясно: она не текла снизу вверх. Из микроскопических отверстий под покрытием её подавали тонкие трубки. Давление постепенно увеличивалось. Мягкая панель вздулась. Корнев, стоявший возле двери, отступил.

— Там что-то есть.

Абреков отсутствовал. Ратников сам достал оружие. Охранники отстегнули крепления и начали снимать панель. За ней находилась узкая техническая полость. Внутри висели пакеты с кровью. Десятки пакетов, соединённых системой прозрачных трубок. Некоторые были подписаны фамилиями сотрудников отдела. РАТНИКОВ. ЭЛЬЦИН. СЕДОВА. НЕВЕРОВА. АБРЕКОВ. КОРНЕВ. Шесть пакетов оставались пустыми.

Под ними располагались другие. Без фамилий, только с датами. Самая ранняя — девятнадцатилетней давности. У стены сидела медсестра. Она была ещё жива. Руки привязаны к трубам, кожа на предплечьях рассечена. Кровь по катетерам поступала в систему, смешиваясь с запасённой заранее. Глаза женщины были открыты. Она смотрела на них и беззвучно шевелила губами. Матвей бросился к ней.

— Скорую! Живо!

Он попытался перекрыть трубки. Медсестра схватила его за запястье с неожиданной силой.

— Не трогайте, — прошептала она.

— Вы потеряли много крови.

— Это не моя.

— Чья?

— Он меня наполнил.

Матвей замер.

— Чем?

Женщина открыла рот. Язык был чёрным от запёкшейся крови.

— Кошмарами.

Её тело выгнулось. Из носа и рта хлынула тёмная жидкость. Она стекала по подбородку, заливала шею, грудь и руки Матвея. Он удерживал женщину, пока судороги не прекратились. Она умерла, не отпустив его запястья. Веденин засмеялся. Сначала тихо, затем громче. Смех переходил в плач, плач — в хрип. Он бился затылком о стену, пока Лидия не подложила ладонь, защищая его голову.

— Что смешного? — спросил Ратников.

— Вы нашли дверь.

— Какую?

— Которая ведёт внутрь.

— Внутрь чего?

Веденин повернул к нему перепачканное кровью лицо.

— Вас.

Свет в палате погас. В темноте кто-то закричал. Крик был женским, протяжным, наполненным такой болью, что охранник у двери выронил фонарь. Затем раздался удар, тяжёлое дыхание и звук рвущейся ткани. Когда включилось аварийное освещение, все находились на прежних местах. Кроме Корнева. Молодой врач стоял возле мёртвой медсестры. В руке он держал окровавленный скальпель. На его белой рубашке проступало всё больше красных пятен.

— Положи, — сказал Ратников.

Корнев посмотрел на скальпель.

— Это не я.

— Положи его на пол.

— Я не брал.

— Севастьян, медленно опусти руку.

Корнев разжал пальцы. Скальпель упал. На груди мёртвой женщины появился свежий разрез. Кожа была вскрыта кругом, будто кто-то начал вырезать знакомый знак, но не успел закончить. Лидия отступила от Корнева.

— Я стоял у двери, — прошептал он. — Вы все видели.

Никто не ответил. Темнота продолжалась не больше девяти секунд. За девять секунд нельзя было достать спрятанный скальпель, подойти к женщине, нанести точный круговой разрез и вернуться. Но кровь на руке Корнева была свежей. Веденин перестал смеяться.

— Теперь он знает, — произнёс он.

— Кто? — спросил Ратников.

— Подражатель.

— Что он знает?

Задержанный посмотрел на Корнева.

— Что ему нравится кровь.

Корнев закрыл уши руками.

— Замолчи.

— Ты чувствуешь её запах раньше других.

— Замолчи.

— Ты видел стену ещё до того, как она начала течь.

— Замолчи!

— Ты держал Мельникова, когда он кричал.

Корнев бросился на него. Ратников перехватил врача у самого пола. Корнев вырывался, бил руками, пытался дотянуться до Веденина. Двое охранников прижали его к стене.

— Я не трогал его! — закричал он. — Я нашёл его уже таким!

Веденин приблизил лицо к полу.

— А мать тоже нашёл уже мёртвой?

Корнев перестал сопротивляться.

Его тело обмякло в руках охранников.

— Откуда ты знаешь о ней?

— Она приходит ко мне во сне.

— Лжёшь.

— У неё мокрые руки. Она садится на край кровати и просит тебя закончить то, на что у неё не хватило сил.

Корнев смотрел на него с ужасом.

— Я никому этого не рассказывал.

— Ты рассказывал стене.

Веденин лёг на бок и закрыл глаза.

— А стены всё передают отцу.

Из технической полости послышался щелчок. Один из пустых пакетов начал медленно наполняться кровью. Трубка, ведущая к нему, была отсоединена и лежала на полу. Никакого источника рядом не существовало. На пакете стояла фамилия: КОРНЕВ. Красная жидкость поднималась всё выше. Корнев смотрел на неё и дрожал. Когда пакет наполнился наполовину, на его запястьях одновременно открылись тонкие порезы. Кожа разошлась без прикосновения, словно раны существовали давно и только теперь решили показать себя. Кровь потекла по ладоням. Корнев закричал. А Веденин, не открывая глаз, прошептал:

— Первый уже внутри него.               




                Глава 5. Чужая кровь.



  Кровь в пакете не принадлежала Корневу. Это выяснилось через двадцать минут. Экспресс-анализ показал другую группу, другой резус и следы консерванта. Жидкость подали из скрытого резервуара внутри стены, а пакет наполнился после дистанционного запуска крошечного насоса. Трубка, лежавшая на полу, была ложной. Настоящая проходила внутри крепления и выходила непосредственно под этикеткой. Кровь в пакете была частью спектакля. Кровь на руках Корнева — нет.

Врач закрытого отделения промывал порезы, когда заметил по краям ран прозрачную плёнку. Кожу рассекли несколько часов назад, затем стянули медицинским клеем и покрыли тонким слоем растворимого состава. Корнев двигал руками, мыл их, осматривал пациентов и не чувствовал боли. В нужный момент химическое покрытие разрушилось, края разошлись, и кровь появилась сразу на обоих запястьях. Кто-то подготовил его заранее.

Не во время отключения света. Раньше. Возможно, ночью. Корнев сидел на кушетке и смотрел, как врач накладывает швы. В палате оставались Ратников, Агния Седова и двое охранников. Окровавленную рубашку сняли и поместили в пакет. На теле молодого психиатра обнаружили ещё несколько следов.

В левом локтевом сгибе — свежий прокол. Под волосами на затылке — небольшую гематому. На внутренней поверхности бедра — остатки клея, которым недавно крепили медицинскую трубку.

— Меня оперировали? — спросил Корнев.

— Нет, — ответила Агния.

— Тогда что со мной делали?

— Пока не знаю.

— Вы всегда всё знаете.

— Нет. Я просто редко произношу это вслух.

Он улыбнулся, но улыбка сразу исчезла.

— Я не чувствовал порезов.

— Использовали местный анестетик.

— Когда?

— Севастьян, вспомните, где вы были прошлой ночью.

— Дома.

— Во сколько легли?

— Около одиннадцати.

— Просыпались?

— Нет.

— Утром постель была в порядке?

— Наверное.

— Дверь заперта?

— Да.

— Одежда лежала там, где вы её оставили?

Корнев закрыл глаза.

— Я не помню.

— Что именно?

— Утро.

Ратников подошёл ближе.

— Ты пришёл на работу в восемь двадцать.

— Да.

— На машине?

— Да.

— Где припарковался?

Корнев молчал.

— Какого цвета у тебя машина?

— Чёрная.

— Марка?

Он открыл глаза. В них появилась растерянность.

— Я знаю.

— Тогда отвечай.

— Сейчас.

— Какая марка?

Корнев смотрел на Ратникова, мучительно пытаясь извлечь из памяти простое слово. Лоб покрылся потом.

— Не дави на него, — сказала Агния.

— На него уже давят. Только не мы.

— Машина… — прошептал Корнев. — У меня нет машины.

— Есть. Ты приехал на ней утром.

— Я езжу на метро.

— Последние два года ты паркуешься возле служебного въезда.

Корнев покачал головой.

— Нет.

Ратников достал телефон и показал фотографию. Севастьян стоял возле тёмно-синего автомобиля, открывая водительскую дверь.

— Это не моя машина.

— Она зарегистрирована на тебя.

— Я её никогда не видел.

— Фотографию сделали позавчера.

Корнев попытался встать. Охранник положил руку ему на плечо.

— Не трогайте меня.

— Сидите спокойно.

— Уберите руку!

Он дёрнулся, но сразу остановился. Взгляд упал на ногти. Под двумя из них сохранились тёмные частицы.

Агния взяла его руку.

— Это кровь?

— Нет, — сказал Корнев слишком быстро.

— Отдадим на анализ.

— Я не убивал Мельникова.

— Мы этого не утверждаем.

— Вы все так смотрите.

— Как?

— Будто уже решили, что я сумасшедший.

Ратников сел напротив.

— Я пока решил только одно: кто-то входил в твою квартиру, вскрывал тебе руки, вводил препараты и, возможно, забирал кровь. Ты ничего не почувствовал и ничего не помнишь. Теперь этот человек хочет, чтобы мы считали тебя подражателем.

— А если он прав?

— Тогда нам придётся доказать и это.

Корнев посмотрел на дверь, затем на стену.

— Он всё ещё здесь.

— Кто?

— Первый.

— Ты его слышишь?

— Не голос. Дыхание.

— Откуда оно идёт?

— Из вас.

Ратников не отвёл взгляда.

— Что он говорит?

— Что вы скоро вспомните подвал.

Агния попросила охранников выйти. Один подчинился. Второй остался у двери снаружи.

— Севастьян, — сказала она, — сейчас я назову несколько слов. Не думайте над ними. Отвечайте первым образом, который появляется. Дом.

— Стена.

— Мать.

— Вода.

— Кровь.

— Тепло.

— Ребёнок.

— Подвал.

— Серебров.

Корнев вздрогнул.

— Не знаю.

— Первый.

— Отец.

— Подражатель.

— Я.

Последнее слово он произнёс шёпотом.

Агния выдержала паузу.

— Почему вы сказали «я»?

— Потому что так надо.

— Кому?

— Ему.

— Кто научил вас отвечать?

Корнев повернул голову к мягкой панели.

— Стена.

Ратников вышел в коридор. Лидия ждала возле поста с результатами осмотра одежды. Кровь на рукаве Корнева принадлежала Мельникову, но под ней нашли ещё один биологический след.

— Волос? — спросил Ратников.

— Ткань.

— Какая?

— Человеческий мозг.

Он посмотрел через стекло на Корнева.

— Мельников получил повреждение головы?

— Нет.

— Архивариус?

— Нет.

— Женщина в технической нише?

— Тоже.

— Тогда чей?

— Неизвестно. Материал старый, обработан формалином.

— Из морга?

— Или из анатомической лаборатории.

— Откуда он взялся на рубашке?

— В кармане нашли стеклянный флакон. Разбитый. Внутри остатки нервной ткани.

— Корнев знал о нём?

— Говорит, что нет.

— Его кабинет?

— Осматривают.

— Квартира?

— Едем сейчас.

Они оставили Корнева под наблюдением Агнии и направились по адресу, указанному в личном деле.

Дом находился недалеко от старого промышленного района. Девятиэтажный, с узкими балконами и облупленной плиткой у входа. На лавочке сидели две женщины. Одна сразу узнала фотографию Корнева.

— Сева хороший мальчик, — сказала она. — Тихий. Всегда здоровается.

— Один живёт?

— Один.

— Гости бывают?

— Женщина иногда.

— Какая?

— В белом пальто. Или халате. Издалека не разберёшь.

— Когда приходила последний раз?

— Сегодня ночью.

Ратников остановился.

— Во сколько?

— После двух. Я не спала, давление поднялось. Видела из окна, как вошла.

— Вышла когда?

— Не видела.

— Лицо запомнили?

— Она в маске была.

— Медицинской?

— Нет. Как человеческое лицо. Только белое и без глаз.

Вторая женщина недовольно посмотрела на соседку.

— Хватит выдумывать.

— Я не выдумываю. Маска была. Гладкая. Она ещё на меня посмотрела.

— Если без глаз, как посмотрела?

— Я почувствовала.

Дверь квартиры Корнева была заперта. Замок не имел следов повреждения. Ключ подошёл. Внутри оказалось чисто. Слишком чисто для человека, который утром торопился на работу. Кровать застелена, посуда вымыта, полотенце в ванной сухое. В шкафу одежда висела по цветам. На кухонном столе лежали ежедневник и выключенный телефон. На первой странице ежедневника Корнев собственноручно написал: «Если я скажу, что не помню, — не верить». Следующая запись была сделана три месяца назад: «Он снова приходил ночью. Утром кровь под ногтями. Проверил квартиру — никого». Через неделю: «Снился мальчик в подвале. Просил не открывать дверь. Я открыл». Ещё через несколько страниц: «Начал забывать машину. Сегодня искал её два часа. Нашёл возле дома с работающим двигателем». Последняя запись: «Первый сказал, что скоро даст мне руки. Я спросил, зачем. Он ответил: чтобы закончить работу Сереброва».

— Почерк Корнева? — спросил Ратников.

— Внешне похож, — ответила Лидия. — Нужна экспертиза.

Абреков проверял стены. Простукивал панели, отодвигал шкафы, осматривал вентиляцию. Возле спальни звук изменился. За большим зеркалом обнаружилась дверь. Она была узкой, без ручки, оклеенной теми же обоями. Замок открывался отпечатком пальца. Ратников приложил к датчику копию отпечатка Корнева, подготовленную криминалистами. Внутри загорелся свет. Комната не значилась в плане квартиры. Окон не было. Стены покрывали фотографии мест преступлений. Женщины, дети, вскрытые тела, следы крови, крупные планы ран. Некоторые снимки относились к делу Сереброва. Другие изображали преступления, о которых отдел ещё не знал.

В центре стояло хирургическое кресло с фиксаторами для рук, ног и головы. На подлокотниках засохла кровь. Возле стены находился металлический стол. Скальпели, иглы, катетеры, медицинский клей, препараты для наркоза. Всё разложено аккуратно, подписано и пронумеровано. На полке стояли стеклянные сосуды. В одном плавал человеческий глаз. В другом — пальцы, отделённые по суставам. В третьем находился небольшой фрагмент мозга. Абреков медленно выдохнул.

— Нашли владельца ткани.

Лидия подошла к стене. Среди фотографий висел снимок Корнева. Он лежал в хирургическом кресле, связанный, с закрытыми глазами. Над ним склонился человек в белой маске без глаз.

— Это сегодняшняя рубашка, — сказала она.

— Значит, снимок сделан ночью.

— Посмотри на руки.

На фотографии запястья Корнева были рассечены. Человек в маске стягивал края прозрачным клеем. Под снимком имелась подпись: «ПОДРАЖАТЕЛЯ НУЖНО СОБРАТЬ ИЗ ЧУЖИХ ЧАСТЕЙ». На соседней фотографии Корнев сидел в том же кресле, но уже с открытыми глазами. Перед ним на подносе лежало человеческое сердце. Он улыбался.

— Выражение лица может быть реакцией на препарат, — сказала Лидия.

— А может, ему нравилось, — ответил Абреков.

— Именно эту мысль нам и подбрасывают.

Ратников осмотрел фиксаторы. На ремнях находились следы длительного использования. Кожа местами потемнела от крови и пота.

— Эта комната существует не одну ночь.

— Соседи ничего не слышали, — сказал Абреков.

— Звукоизоляция.

На потолке висел проектор. Он был направлен на белую стену перед креслом. Рядом располагались колонки и распылитель, соединённый с небольшим баллоном.

— Газ? — спросил Ратников.

Криминалист надел респиратор.

— Возможно, аэрозольный препарат.

Лидия посмотрела на кресло.

— Его фиксировали, вводили в изменённое состояние, показывали изображения, включали голоса и запахи. Потом стирали часть воспоминаний или нарушали их закрепление.

— Можно превратить человека в убийцу таким способом?

— Можно разрушить границу между собственным желанием и чужой командой. Но заставить совершить то, к чему в нём совсем нет готовности, намного сложнее.

— Значит, готовность была?

— Она есть в каждом. Вопрос в том, что должно сломаться первым.

На столе лежал ноутбук. Пароль не потребовался. Экран включился от движения. Открылась видеозапись. Корнев сидел в кресле. Голова закреплена ремнём, веки удерживались тонкими медицинскими расширителями. Он не мог закрыть глаза. Перед ним на стене сменялись изображения: кровь, лица погибших, детская комната, тело Сереброва после самоубийства. За кадром звучал мужской голос:

— Кто убил мать?

— Я, — отвечал Корнев.

— Кто спас мальчика?

— Агния.

— Кто солгал?

— Матвей.

— Кто забыл подвал?

— Ратников.

— Кто станет шестым?

— Я.

— Что тебе нравится?

Корнев молчал.

Голос повторил:

— Что тебе нравится?

— Кровь.

— Громче.

— Кровь.

— Ты хочешь её увидеть?

— Да.

— Ты хочешь её выпустить?

— Да.

— Из кого?

Корнев заплакал.

— Из себя.

Запись остановилась. Следующий файл был создан сегодня в 03:17. Корнев лежал без сознания. Человек в белой маске делал ему инъекцию в локтевой сгиб. Затем приблизился к камере и снял маску. Вместо лица экран заполнила цифровая рябь. Из колонок прозвучал голос:

— Герман Андреевич, если вы смотрите запись, значит, Севастьян уже пролил кровь. Не спешите его спасать. Человек должен узнать себя до того, как ему поставят диагноз.

Ратников подошёл к ноутбуку.

— Ты нас видишь?

— Конечно.

Ответ прозвучал сразу.

Это была прямая связь.

— Где ты?

— Рядом с тем, кто боится уснуть.

— Серебров жив?

— Антон Серебров никогда не жил. Это имя дали мальчику, которого нашли в подвале. Имя, документы, воспоминания — всё чужое. Вы судили человека, которого не существовало.

— Кто был в гробу?

— Тот, кто согласился умереть вместо него.

— Где Серебров сейчас?

— Внутри каждого, кому вы не поверили.

— Мне нужны не загадки.

— Тогда задайте правильный вопрос.

— Кто первый?

Из колонок послышалось дыхание.

— Ваш отец.

Экран погас.

Ратников не двигался.

Абреков подошёл ближе.

— Он врёт.

— Возможно.

— Твой отец был полицейским?

— Следователем.

— Работал по делу Сереброва?

— Умер раньше.

— Когда?

— Девятнадцать лет назад.

— Причина?

Ратников посмотрел на хирургическое кресло.

— Самоубийство.

Телефон Лидии зазвонил. Агния говорила быстро, но отдельные слова всё равно терялись в крике сигнализации.

— Корнев исчез.

— Как?

— Охранник открыл дверь.

— Зачем?

— Услышал детский плач. Решил, что в палате ребёнок.

— Где охранник?

— Мёртв.

— Корнев его убил?

— Камера показывает, что да.

— А ты что видела?

На другом конце наступила пауза.

— Я видела, как Корнев стоял рядом со мной в коридоре, пока охранник умирал в палате.

Ратников включил громкую связь.

— Где он сейчас?

— Оба исчезли.

— Что значит «оба»?

— Корнев, который был со мной, вошёл в лифт. Корнев с камеры вышел через лестницу. Мы преследовали обоих.

— Нашли?

— Одного.

— Какого?

— Не знаю.

— Где он?

— В процедурной.

— Жив?

Агния не ответила.

— Агния!

— Приезжайте.

Связь оборвалась. Перед выходом из скрытой комнаты Ратников заметил ещё одну дверь. Она находилась за фотографиями и открывалась обычной задвижкой. За ней был узкий проход в соседнюю квартиру. Хозяин квартиры лежал на кровати. Пожилой мужчина, проживавший один. Его грудную клетку вскрыли, рёбра развели хирургическим расширителем. Сердца не было. К телу прикрепили записку: «СЕВАСТЬЯНУ НУЖНО БЫЛО С ЧЕГО-ТО НАЧАТЬ». На полу возле кровати кровью были оставлены следы босых ног. Они вели к квартире Корнева. Обратно следов не было. В закрытом отделении их встретила тишина.

Сигнализацию отключили. Охранник лежал возле палаты с перерезанным горлом. Кровь покрывала стену, дверь и потолок. Следы указывали, что первый удар нанесли снизу вверх, затем лезвие несколько раз провели поперёк шеи, расширяя рану. Убийца не спешил. Агния стояла возле процедурной. На её халате была кровь.

— Внутри, — сказала она.

Корнев сидел на полу, прислонившись к шкафу. Одежда на нём была другой — тёмные брюки и больничная рубашка. Руки чистые. На запястьях швы оставались целыми. Перед ним лежал второй Корнев. То же лицо. Те же волосы. Такой же рост. Но человек на полу был мёртв. Его рот разрезали от углов губ до щёк, превратив в широкую неподвижную улыбку. Глазницы закрывали окровавленные бинты. На груди вырезали одно слово: «КОПИЯ». Живой Корнев поднял голову.

— Я убил его?

Ратников подошёл ближе.

— Ты его знаешь?

— Это я.

— Нет.

— У него моё лицо.

Агния сняла с мертвеца остатки искусственной кожи. Под тонкой силиконовой маской оказалось другое лицо — изуродованное, незнакомое.

— Подражатель подражал тебе, — сказала она.

Корнев посмотрел на собственные ладони.

— Тогда кто из нас вышел из палаты?

Никто не ответил. Из-под тела показалась кровь. Она медленно приближалась к Корневу, коснулась его пальцев и остановилась. Он не отдёрнул руку. Провёл по ней указательным пальцем и поднёс его ко рту. Агния ударила его по руке.

— Не смейте.

Корнев посмотрел на неё. Глаза оставались его. Улыбка уже была чужой.

— Я только хотел понять, — сказал он, — почему ему так нравится.



                Глава 6. Комната, которой нет.



  Мёртвый двойник Корнева улыбался разрезанным ртом. Края ран расходились до коренных зубов. Когда тело переносили на носилки, голова повернулась, нижняя челюсть отвисла, и улыбка стала шире. Казалось, мертвец продолжает наблюдать за живым человеком, лицо которого носил до смерти. Севастьян сидел на полу и не отрывал от него глаз.

— Закройте ему лицо, — попросил он.

Санитар натянул простыню до подбородка.

— Полностью.

Ткань закрыла изуродованный рот, нос, глазницы. Под простынёй что-то пошевелилось. Санитар отдёрнул руки.

— Видели? — прошептал Корнев.

— Посмертное сокращение мышц, — сказала Агния.

— Он улыбнулся.

— У него рассечены щёки. Любое движение челюсти выглядит как улыбка.

— Он знает, что вы скажете.

Агния присела перед Севастьяном.

— Кто?

— Первый.

— Вы продолжаете его слышать?

— Теперь он не говорит.

— Что делает?

— Думает.

— Откуда вы знаете его мысли?

Корнев поднял голову.

— Они появляются раньше моих.

Ратников приказал перевести Севастьяна в другую палату. Не в изолятор — там его ожидали. Выбрали помещение в терапевтическом крыле, сняли дверь с петель, проверили стены, потолок, вентиляцию и электропроводку. Внутри оставили кровать и стол. Двое сотрудников заняли места у входа. Третий наблюдал через камеру, подключённую отдельным кабелем без выхода в общую сеть.

Корнев не сопротивлялся.

Перед уходом он остановился возле мертвеца и спросил:

— Вы установите, кто это?

— Установим, — ответил Ратников.

— А если это действительно я?

— Ты стоишь передо мной.

— Может быть, это он стоит.

Ратников взял его за подбородок и заставил смотреть прямо.

— Назови своё имя.

— Севастьян Олегович Корнев.

— Где ты работаешь?

— В вашем отделе.

— Сколько тебе лет?

— Тридцать один.

— Кто я?

— Герман Андреевич Ратников.

— Значит, пока ты здесь.

Корнев посмотрел ему за плечо.

— А ваш отец тоже здесь?

Ратников отпустил его.

За спиной никого не было.

Тело двойника направили на вскрытие. Предварительный осмотр показал следы многочисленных операций. Форму носа изменили, скулы нарастили имплантами, подбородок исправили, линию роста волос пересадили. Даже уши подверглись коррекции. Человека превращали в Корнева постепенно, возможно, несколько лет.

На пальцах мертвеца обнаружили тонкие накладки с чужими отпечатками.

Отпечатками Севастьяна.

— Поэтому он мог открывать квартиру и скрытую комнату, — сказала Лидия. — Оставлять следы на орудиях, управлять машиной, входить в отделение.

— Голос? — спросил Абреков.

— Подъязычный имплант. Он менял тембр. Остальное — программная обработка.

— Значит, у нас есть объяснение.

Лидия посмотрела на залитую кровью процедурную.

— Одно объяснение. Не вся правда.

— Для начала хватит.

— Не хватит. Подражателя готовили годами. Ему изменили лицо, выучили походку, поставили голос, дали доступ к биометрии Корнева. Это не помощник, которого наняли для одного убийства. Это человек, отказавшийся от себя ради чужой личности.

— Добровольно?

— Если добровольно, он был безумен ещё до операции. Если насильно — безумным его сделали.

Агния сняла перчатки.

— Настоящее безумие не возникает по приказу. Но человека можно лишить сна, разрушить память, изолировать, приучить к боли и повторять одну мысль до тех пор, пока она не станет единственной. Потом ему уже не требуется приказ. Он сам защищает то, чем его заразили.

— Как Веденин? — спросил Ратников.

— Как Корнев.

Севастьяна было видно через стекло. Он лежал на кровати, повернувшись к стене. Губы двигались.

— Он разговаривает? — спросил Ратников у охранника.

— Считает.

— Что?

— Сначала до шести. Потом обратно.

Из палаты донеслось:

— Четыре. Три. Два. Один.

Корнев перевернулся на спину.

— Сейчас выключится свет.

Лампы погасли.

Аварийное освещение включилось почти сразу. Охранники вошли в палату. Корнев лежал на прежнем месте, руки поверх одеяла. Дверь не закрывалась, окно оставалось запертым.

— Откуда ты знал? — спросил Ратников.

— Он досчитал.

— Кто?

— Человек под кроватью.

Охранник наклонился и посветил вниз.

Пусто.

— Здесь никого нет.

Корнев улыбнулся.

— Теперь нет.

Свет восстановился. Одновременно во всём крыле включились громкоговорители. Обычно через них передавали служебные объявления. Теперь послышалось медленное дыхание.

Затем мужской голос произнёс:

— Сеанс начинается.

Агния побежала к посту управления. Система оказалась заблокирована.

Голос продолжал:

— Закройте глаза.

Никто не подчинился.

— Закройте глаза, иначе увидите то, что сделали.

Из вентиляции потянуло сладковатым запахом.

Агния первой прикрыла рот рукавом.

— Всем выйти! Возможно распыление!

Двери коридора захлопнулись одновременно. Электронные замки перешли в режим пожарной блокировки, но вместо разблокирования заперли крыло изнутри.

Абреков ударил по аварийной кнопке.

Безрезультатно.

— Разбить стекло!

Охранник поднял огнетушитель. Ударил по окну. Стекло выдержало. Оно было усиленным, рассчитанным на людей в остром психотическом состоянии.

Запах становился сильнее.

Ратников достал платок и прижал к лицу.

— Не дышать глубоко. Искать механический выход.

— Уже поздно, — сказала Агния. — Если это аэрозоль, мы получили дозу.

Голос из динамиков изменился. Теперь говорил ребёнок:

— Закройте глаза.

Ратников увидел кровь.

Она появилась на потолке маленьким пятном, затем разошлась по плитам, заполнила швы и начала собираться в тяжёлые капли. Первая упала ему на щёку. Он стёр её ладонью.

Пальцы остались чистыми.

— Это галлюцинация, — сказала Агния.

Она тоже смотрела вверх.

— Ты видишь?

— Кровь на потолке.

— Я тоже.

— Значит, не галлюцинация.

— Значит, нам внушили одинаковый образ.

Капли падали чаще. Они разбивались о пол, плечи, лица. Коридор наполнился дождём из крови, но на одежде не оставалось следов.

Лидия прижалась к стене.

— Там женщина.

Ратников посмотрел в указанную сторону.

Никого.

— Какая женщина?

— Моя сестра.

— У тебя нет сестры.

— Была.

Из пустого конца коридора послышались босые шаги.

Лидия сделала движение вперёд.

Абреков удержал её.

— Там никого нет.

— Она зовёт меня.

— Не слушай.

— Ты не слышишь?

— Я слышу мать.

Он произнёс это глухо, будто признание вырвали силой.

Возле дальней двери стояла пожилая женщина. Её лицо было разбито, один глаз закрыт, из волос стекала кровь.

Абреков смотрел на неё и тяжело дышал.

— Она умерла в больнице, — сказал он. — Я не приехал.

— Тимур, это не она, — произнесла Агния.

— Я знаю.

Женщина протянула руку.

Абреков шагнул к ней.

Ратников ударил его по лицу. Оперативник качнулся, затем схватил полковника за ворот.

— Ещё раз ударишь — убью.

— Лучше меня, чем себя.

Несколько секунд они стояли друг против друга. Потом Абреков разжал пальцы.

Корнев начал смеяться.

Он сидел на кровати и наблюдал за ними через открытый проём.

— Что смешного? — спросил Ратников.

— Вы наконец их видите.

— Кого?

— Своих мёртвых.

У дальней стены появился мужчина в старом милицейском кителе.

Отец Ратникова.

Он выглядел таким, каким Герман помнил его в последнее лето: широкие плечи, усталое лицо, седина у висков. Только горло было перерезано. Китель пропитался кровью до ремня.

— Подойди, — сказал отец.

Ратников знал, что остальные не слышат его голос.

— Ты оставил меня в подвале.

— Тебя там не было.

— Тогда кого ты запер?

— Я никого не запирал.

— Вспомни.

Коридор исчез.

Ратников стоял в другом месте.

Под ногами был бетонный пол. На стенах выступала влага. Под потолком горела голая лампа. В углу сидел мальчик лет одиннадцати. Руки связаны, спина покрыта порезами.

Антон Серебров.

Рядом стоял отец Ратникова и держал окровавленный ремень.

— Он не человек, — сказал отец. — Он дверь.

Мальчик поднял голову.

— Герман, не уходи.

Ратникову снова было двенадцать лет. Он стоял на лестнице и держался за деревянные перила. Из подвала пахло кровью и сырой землёй. Отец подошёл, закрыл дверь и положил ключ в карман.

— Ты ничего не видел.

— Что вы с ним делали?

— Спасали других.

— От кого?

— От него самого.

Воспоминание разорвал крик.

Ратников пришёл в себя на полу больничного коридора. В правой руке он держал пистолет. Ствол был направлен на Корнева.

Агния стояла между ними.

— Опусти оружие.

— Отойди.

— Ты собирался выстрелить.

— Он говорил голосом Сереброва.

— Корнев молчал.

Ратников посмотрел на Севастьяна.

Тот сидел на кровати, закрыв голову руками.

— Я слышал его.

— В твоём восприятии.

— Он назвал подвал.

— Ты сам произносил это слово.

— Когда?

— Всё время, пока стоял с оружием.

Ратников опустил пистолет.

— Что я говорил?

Агния ответила не сразу:

— «Отец, открой дверь».

На полу лежал охранник. Пуля вошла ему в грудь.

Ратников посмотрел на собственное оружие. Затвор находился в заднем положении. Из ствола тянулся тонкий запах сгоревшего пороха.

— Я стрелял?

— Да.

— Почему он оказался передо мной?

— Пытался отобрать пистолет.

Охранник хрипел. Кровь растекалась под спиной, настоящая, густая, тёмная. Она не исчезала, когда её касались.

Агния прижала ладони к ране.

— Нужен врач!

— Мы заперты, — сказала Лидия.

Абреков ударил рукояткой огнетушителя по замку. Металл гнулся, но дверь не открывалась.

— Стреляй в петли! — крикнул он.

Ратников не двигался.

— Герман!

— Забери оружие.

Абреков вырвал у него пистолет и выстрелил в верхнее крепление, затем в нижнее. Дверь удержалась.

Голос из громкоговорителя произнёс:

— Первый уже вспомнил.

Ратников поднял голову.

— Ты хотел подвал? Я вспомнил.

— Не всё.

— Открой двери.

— Сначала выберите, кто умрёт.

На стене загорелся информационный экран. Появились шесть фамилий:

РАТНИКОВ.

ЭЛЬЦИН.

СЕДОВА.

НЕВЕРОВА.

АБРЕКОВ.

КОРНЕВ.

Рядом с каждой находился пустой круг.

— Один из вас подражатель, — продолжил голос. — Один убийца. Один уже мёртв, но ещё не знает этого. Выберите, чью кровь выпустить первой.

— Пошёл ты, — сказал Абреков.

— Вы уже выбирали. Девятнадцать лет назад.

Круг возле фамилии Эльцина заполнился красным.

Все повернулись к Матвею.

Он стоял у окна и смотрел на свои руки. Из носа текла кровь.

— Матвей? — позвала Агния.

Он не ответил.

Кровь пошла из ушей, затем из уголков глаз. Эльцин медленно осел на колени.

Лидия подхватила его.

— Давление падает!

На шее Матвея обнаружился прокол. Такой же, как у Корнева. Кожа вокруг покраснела. Под ней прощупывалась небольшая твёрдая капсула.

Агния сделала надрез одноразовым скальпелем и извлекла тонкий стеклянный цилиндр. Внутри оставалось несколько капель прозрачной жидкости.

— Имплант с дистанционным высвобождением, — сказала она. — Он получил дозу только что.

Матвей открыл глаза.

— Не подходите.

— Это препарат.

— Я знаю.

— Что ты видишь?

— Себя.

— Где?

Он указал на потолок.

Над ними висел Матвей Эльцин.

Голый, с разрезанным животом и руками, пришитыми к бокам. Кровь лилась из него вниз, но исчезала прежде, чем достигала пола.

Ратников ничего не видел.

— Там пусто, — сказал он.

— Для тебя.

Матвей улыбнулся.

— А я вижу, что он сделал со мной после смерти.

— Ты жив.

— Уже нет.

Он внезапно схватил Агнию за горло.

Седова упала рядом с раненым охранником. Матвей навалился сверху и сжимал пальцы, не замечая ударов. Абреков и Ратников оттащили его. Эльцин вырывался с силой, которой в нём никогда не было.

— Она отрезала мне лицо! — кричал он. — Посмотрите на неё! У неё мои глаза!

Агния кашляла, держась за шею.

— Фиксируйте его!

Матвею связали руки ремнём. Он продолжал биться, пока не увидел Корнева.

Тогда сразу успокоился.

— Севастьян, — произнёс он. — Ты тоже мёртвый?

Корнев подошёл к краю кровати.

— Пока нет.

— Почему?

— Я согласился.

— На что?

— Стать им.

— Кем?

Корнев посмотрел прямо в камеру под потолком.

— Первым.

Свет погас второй раз.

В темноте послышались удары, крик Агнии, звон разбитого стекла. Кто-то пробежал по коридору. Ратников ощутил на лице тёплые пальцы.

Отец прошептал ему в ухо:

— Ты снова оставишь мальчика здесь.

Ратников ударил в темноту.

Кулак встретил мягкое живое тело.

Когда аварийные лампы включились, дверь палаты была закрыта.

Корнев исчез.

На кровати лежал раненый охранник. Его перенесли туда за несколько секунд полной темноты. Пуля всё ещё находилась в груди.

На полу, где он лежал раньше, осталась надпись:

«КОМНАТА ОТКРЫТА».

Запертую дверь в конце коридора удалось выбить.

За ней не было выхода.

Только небольшое помещение без окон. По стенам стояли шесть кресел с ремнями. В каждом сидел человек в белой маске.

Ратников сорвал маску с первого.

Под ней оказалось его собственное лицо.

Не настоящее — силиконовое. Но выполненное с такой точностью, что были видны шрам у брови и тяжёлая складка возле рта.

Под второй маской находилось лицо Эльцина.

Под третьей — Седовой.

Затем Неверовой, Абрекова и Корнева.

Люди в креслах были мертвы.

Их тела принадлежали разным мужчинам и женщинам, исчезнувшим в течение последних нескольких лет. Каждому изменили фигуру, волосы, зубы. На груди вырезали фамилию того, чьё лицо он носил.

В руке мертвеца с лицом Ратникова лежал ключ.

Тот самый, который отец девятнадцать лет назад положил в карман у двери подвала.

Ратников узнал его по трещине на металлической головке.

К ключу была привязана бирка:

«КОМНАТА, КОТОРОЙ НЕТ. УЛИЦА СТРОИТЕЛЕЙ, ДОМ 6».

— Что там находится? — спросила Лидия.

Ратников сжал ключ.

— Дом моего отца.

— Он сохранился?

— Его снесли пятнадцать лет назад.

Из кармана мертвеца зазвонил телефон.

На экране шла прямая трансляция.

Корнев стоял перед старым деревянным домом. За его спиной виднелась улица, которой больше не существовало.

Он смотрел в камеру и улыбался.

— Я нашёл подвал, Герман Андреевич.

— Где ты?

— В вашей памяти.

— Не входи туда.

— Поздно.

Корнев показал окровавленную руку. На ладони лежал детский молочный зуб.

— Мальчик всё ещё ждёт вас внизу.

Он открыл подвальную дверь.

Из темноты протянулась маленькая рука и схватила его за запястье. Корнев закричал. Камера упала. Последним в кадре появилось лицо мальчика. Спина его была покрыта порезами, губы зашиты чёрной леской. Он наклонился к телефону и прошептал:

— Герман, теперь твоя очередь сходить с ума.



                Глава 7. Подвал.



  Улицы Строителей не существовало пятнадцать лет. Её переименовали, старые дома снесли, землю передали под строительство частного медицинского центра. На месте дома номер шесть возвели семиэтажный корпус детской психоневрологической реабилитации. Подземная часть старого здания сохранилась. Это выяснилось из плана коммуникаций. Новый корпус поставили на другом фундаменте, но прежний подвал не засыпали. Его соединили с техническим этажом, использовали для хранения оборудования, затем закрыли после аварии канализации.

Официально вход заварили двенадцать лет назад. Ратников смотрел на схему и чувствовал во рту вкус металла. Действие аэрозоля ещё не прошло. Иногда по краям зрения появлялось движение, стены будто приближались, а голоса людей звучали то слишком близко, то уходили далеко. Врачи требовали госпитализации всей группы. Ратников отказался. Матвей Эльцин остался в отделении. Препарат вызвал внутреннее кровотечение и тяжёлую сосудистую реакцию. Его состояние удалось стабилизировать, но он продолжал видеть собственное тело на потолке и просил не выключать свет. Раненого охранника оперировали. Корнев находился неизвестно где. Каждая потерянная минута работала на человека, называвшего себя Первым.

— Ты не должен ехать, — сказала Агния.

Они стояли у машины. На её шее темнели следы пальцев Матвея.

— Это дом моего отца.

— Именно поэтому.

— У тебя есть другое предложение?

— Отправить группу, а самим дождаться результатов токсикологии.

— Пока мы ждём, Корнев истечёт кровью.

— Возможно, его вообще нет в том подвале.

— Тогда кто был на записи?

— Мы уже видели двойника.

— Двойник мёртв.

— Один мёртв. Сколько их подготовили, неизвестно.

Ратников открыл дверь.

— Оставайся.

Агния села рядом.

— Я этого не говорила.

В медицинский центр прибыли без сирен. Машины остановились во дворе, чтобы не поднимать тревогу среди пациентов. Здание выглядело новым и безопасным: светлые стены, большие окна, рисунки животных у входа. На площадке гуляли дети. Молодой воспитатель пускал мыльные пузыри, и несколько девочек пытались поймать их руками.

Под зданием находилось место, которое Ратников видел во сне. Администратор центра уверял, что старый подвал изолирован. Никаких ключей от него не существовало. Электричество не подведено, вентиляция перекрыта, входы закрыты металлическими листами.

— Кто обслуживает коммуникации? — спросил Абреков.

— Подрядная организация.

— Название?

Администратор открыл компьютер. Карточка договора оказалась пустой. Оплата ежемесячно проходила, но реквизиты исполнителя отсутствовали.

— Кто подписывал акты?

— Главный инженер.

— Где он?

— Три дня не выходит на работу.

В техническом коридоре пахло сыростью и хлоркой. За котельной нашли заваренную дверь. Шов выглядел старым, покрытым ржавчиной. Но когда криминалист провёл по нему инструментом, наружный слой осыпался. Под ним находились магнитные крепления.

Дверь открылась без усилия. За ней начиналась лестница. Первые ступени были бетонными. Ниже шли старые деревянные. Ратников узнал перила. На них сохранилась тёмная царапина, оставленная его пряжкой, когда в детстве он скатывался вниз, не отрывая ног от пола. Воспоминание пришло не образом, а болью в ладони. Ему снова было двенадцать. Отец тащил его вверх, сжимая запястье. Из подвала кричал мальчик.

— Я не первый! — повторял он. — Я не первый!

Отец захлопнул дверь.

— Забудь.

— Кто там?

— Больной.

— Почему он весь в крови?

— Потому что пытался выбраться.

Ратников остановился.

— Что? — спросил Абреков.

— Ничего.

— Ты побледнел.

— Идём дальше.

Они надели респираторы. Впереди двигались четверо бойцов, затем Ратников, Абреков, Агния и Лидия. На каждом закрепили автономную камеру. Связь проверяли каждые тридцать секунд. Подвал оказался больше, чем на схеме. Главный коридор уходил под новый корпус. С обеих сторон находились двери без номеров. На стенах сохранилась зелёная краска. В некоторых местах её покрывали детские рисунки: дома, деревья, люди с непропорционально длинными руками. У всех человеческих фигур отсутствовали лица.

— Здесь держали детей? — спросила Лидия.

— Дом принадлежал моему отцу, — сказал Ратников.

— Под всем зданием?

— Мы жили наверху. Подвал я видел один раз.

Агния осветила стену. Под слоями краски проступали надписи. Их делали карандашом, гвоздём, кусками стекла: «НЕ СПАТЬ». «ОН ПРИХОДИТ, КОГДА ТЕМНО». «МАМА НЕ УЗНАЕТ МЕНЯ». «ЕСЛИ Я УБЬЮ, МЕНЯ ВЫПУСТЯТ». Ниже, почти у самого пола, детской рукой было написано: «ГЕРМАН ОБЕЩАЛ ВЕРНУТЬСЯ». Ратников коснулся букв. Они были настоящими. Не галлюцинацией, не внушённым воспоминанием. Краска въелась в углубления, оставленные много лет назад.

— Ты знал этого ребёнка, — сказала Лидия.

— Не помню.

— Он знал тебя.

Из дальней комнаты донёсся плач. Тихий, прерывистый. Так плачет ребёнок, который давно понял, что никто не придёт, но всё ещё не умеет молчать. Бойцы подняли оружие.

— Полиция! — крикнул старший группы. — Назовите себя!

Плач прекратился. Через несколько секунд детский голос ответил:

— Герман.

Ратников шагнул вперёд. Абреков удержал его.

— Работаем по схеме. Не один.

Они подошли к двери. Она была приоткрыта. Внутри стояла железная кровать, покрытая ремнями. На матрасе лежал включённый телефон. Из динамика снова послышался плач. Рядом находилась миска, наполненная молочными зубами. На стене кровью вывели цифру семь.

— Седьмая комната, — сказала Агния.

— Или седьмая жертва, — ответил Абреков.

Телефон перестал плакать. Экран включился. Появилось лицо Корнева. Он находился в другой комнате. Рот заклеен, руки подняты над головой. Кровь стекала по предплечьям и уходила под ворот рубашки. За его спиной стоял человек в белой маске.

— Семь минут, — произнёс изменённый голос. — Потом Севастьян перестанет быть подражателем.

— Где он? — спросил Ратников.

— Там, где вы его оставили.

— Я никогда здесь его не видел.

— Вы видели первого мальчика. Этого достаточно.

— Что ты с ним делаешь?

— Возвращаю память телу. Разум умеет лгать. Кожа — нет.

Человек в маске провёл лезвием по груди Корнева. Тот дёрнулся. Из-под клейкой ленты вырвался приглушённый крик.

— Тронешь его ещё раз — я тебя убью.

— Вы говорите так же, как отец.

— Ты знал моего отца?

— Он научил меня не бояться крови.

Экран погас. Бойцы начали проверять комнаты. В первой находились пустые клетки. Во второй — старые медицинские инструменты. В третьей стояли стеклянные сосуды с фрагментами человеческих органов. На этикетках вместо фамилий были детские имена. АНТОН. ЛЁША. МИША. СОНЯ. Содержимое хранилось десятилетиями. В одном сосуде лежал кусок кожи с вырезанной буквой. В другом — детская кисть. Агния отвернулась.

— Зарубин проводил здесь эксперименты.

— Психиатрические? — спросил Абреков.

— Это не психиатрия.

— Тогда что?

— Производство болезни.

В четвёртой комнате нашли кресло с электродами. На стене висели фотографии детей до и после пребывания в подвале. На первых они смотрели в камеру испуганно, но осмысленно. На последних выражение исчезало. Оставались открытые глаза, за которыми будто уже никто не жил. Под каждой фотографией записывали результаты: «Субъект сохраняет сопротивление». «Связь с матерью разрушена». «Страх преобразован в агрессию». «Болевая зависимость сформирована». «Готов к передаче».

— Кому их передавали? — спросила Лидия.

Никто не ответил. На столе лежала папка. Первая страница называлась: «Программа управляемого подражания». Автор — Фаддей Миронович Зарубин. Руководитель оперативной части — Андрей Георгиевич Ратников. Отец Германа. В документе говорилось о детях, переживших убийство родителей или длительное насилие. Зарубин считал, что травма разрушает прежнюю личность и позволяет выстроить новую. Детей лишали сна, подвергали боли, показывали материалы преступлений, заставляли повторять действия убийц. Затем проверяли, способен ли человек воспроизвести чужое преступление, не сохранив о нём сознательных воспоминаний.

— Твой отец участвовал, — сказала Лидия.

Ратников перелистнул страницу.

— Подпись может быть подделана.

— Можно проверить.

— Проверим.

Внизу лежал список наблюдателей. Напротив одного имени стояла отметка: «Герман Р., двенадцать лет. Случайный свидетель. Память скорректирована». Абреков прочитал и выругался.

— Тебя тоже обрабатывали?

Ратников почувствовал запах резины. Перед глазами возникла маска. Отец держал его за плечи, Зарубин вводил иглу в шею.

— Ты ничего не видел, — повторял врач. — Ты пришёл домой, поел и лёг спать.

— Там мальчик.

— Никакого мальчика нет.

— Он знает моё имя.

— Его самого не существует.

Ратников очнулся возле стены. Лидия поддерживала его за локоть.

— Ты снова отключился.

— Сколько?

— Несколько секунд.

— Где Агния?

Они оглянулись. Седовой рядом не было. На записи с камер стало видно: Агния отделилась от группы возле третьей комнаты. Она услышала женский голос, повернула голову и пошла по боковому коридору. Никто этого не заметил.

— Седова, ответь, — сказал Ратников в рацию.

Тишина.

— Агния Львовна!

Из динамика послышался шёпот:

— Я нашла Антона.

— Где вы?

— Он маленький.

— Агния, назовите номер комнаты.

— Здесь нет номера.

— Что вы видите?

— Он сидит на полу. У него разрезана спина.

— Не подходите.

— Герман, он просит воды.

— Это не ребёнок. Слышите меня? Сереброву сейчас было бы около сорока.

— Я знаю.

— Отойдите от него.

В рации раздался детский плач. Затем Агния закричала. Они нашли её в узком помещении за котельной. Седова стояла на коленях возле детского скелета, вмурованного в стену. Кости извлекли частично: череп, плечи и руки оставались в бетоне, нижняя часть тела отсутствовала. Агния прижимала к груди пустой воздух.

— Он замёрз, — повторяла она. — Дайте одеяло.

Лидия попыталась поднять её.

— Здесь никого нет.

— Не трогай его!

Агния ударила Лидию по лицу, схватила с пола осколок стекла и прижала к собственному горлу.

— Отойдите! Он сказал, что вы снова его заберёте.

Ратников убрал оружие.

— Агния, посмотри на меня.

— Не подходи.

— Ты держишь не ребёнка.

— Ты бросил его!

— Да.

Она замерла.

— Что?

— Я ушёл и не вернулся. Я обещал, но не вернулся.

— Он ждал тебя.

— Знаю.

— Он звал.

— Знаю.

Ратников медленно приблизился.

— Теперь отдай его мне.

— Ты снова запрёшь дверь.

— Нет.

— Твой отец придёт.

— Он мёртв.

— Такие не умирают.

Агния всхлипнула. Осколок дрогнул. Ратников накрыл её руку своей и отвёл стекло от шеи. Она не сопротивлялась. Только продолжала прижимать к себе ребёнка, которого никто, кроме неё, не видел. В этот момент за стеной ударили. Один раз. Потом второй. Криминалисты проверили поверхность. За скелетом находилась полость. Бойцы разбили бетон. Из тёмного проёма выпал Корнев. Он был обнажён до пояса. Руки порезаны, рот заклеен. На груди преступник вырезал семь кругов, один внутри другого. Кожа между ними была снята узкими полосами. Севастьян оставался в сознании. Он посмотрел на Ратникова и ударил пяткой по стене. Изнутри ответил другой удар. За Корневым находился человек. Его извлекли через несколько минут. Мужчина лет сорока пяти, истощённый, с длинными седыми волосами. Руки и ноги атрофированы, будто он годами почти не вставал. На спине сохранились старые рубцы, складывавшиеся в слова: «НЕ ПЕРВЫЙ». Агния увидела его и перестала плакать.

— Антон.

Мужчина открыл глаза.

— Вы всё-таки вернулись.

— Я видела тебя мёртвым.

— Вы видели другого.

— Кто держал тебя здесь?

Он посмотрел на Ратникова.

— Его отец.

— Мой отец умер девятнадцать лет назад.

Антон улыбнулся беззубым ртом.

— Он умер сегодня утром.

У Ратникова зазвонил телефон. На экране появилось изображение его квартиры. Камера показывала спальню. На кровати сидел мужчина в старом милицейском кителе. Отец. Не видение и не запись двадцатилетней давности. Старое лицо, глубокие морщины, седые волосы. Горло оставалось целым. Он поднял телефон к лицу.

— Здравствуй, сын.

Ратников не ответил.

— Ты вырос, — продолжил отец. — Но так и не научился закрывать двери.

— Ты мёртв.

— Ты видел тело?

Этот вопрос уже задавали. Серебров. Человек из стены. Теперь отец.

— Где ты?

— Дома.

— Этого дома нет.

— Дом стоит, пока жив подвал.

За спиной старика появилась женщина. Молодая, в окровавленной ночной рубашке. Ратников узнал убитую из старого дела. Отец взял её за волосы и заставил поднять лицо.

— Помнишь её?

— Отпусти.

— Она давно мертва.

— Тогда кого ты держишь?

Старик улыбнулся.

— Правильный вопрос.

Он перерезал женщине горло. Кровь ударила на камеру, закрыв изображение. Послышался хрип, затем тяжёлый звук упавшего тела. Экран стал чёрным. Через несколько секунд пришло сообщение: «ВОСЬМАЯ КОМНАТА. ПРИХОДИ ОДИН, ИНАЧЕ Я ОТКРОЮ ВСЕХ». Антон Серебров засмеялся. Смех был тихим и надломленным.

— Теперь он боится, — сказал он.

— Кто?

— Первый.

— Мой отец?

Антон посмотрел на мёртвого ребёнка в стене.

— Нет. Ваш отец только научил его причинять боль.

— Тогда кто Первый?

Серебров повернул голову к Корневу.

— Спросите подражателя. Он уже носит его кровь.

Корнев лежал на полу. Из ран на груди продолжала течь кровь. Он открыл рот. Клейкую ленту уже сняли, но голос прозвучал не его:

— Восьмая комната ждёт, Герман.

На мгновение лицо Севастьяна стало чужим. Потом он закричал. Долго, до разрыва голоса, словно вместе с кровью из него выходил человек, которого в него поместили.



                Глава 8. Восьмая комната.



  Крик Корнева прекратился не потому, что боль ослабла, а потому, что голосовые связки перестали выдерживать напряжение. Он лежал на бетонном полу, захлёбываясь воздухом, а из семи концентрических разрезов на груди продолжала выступать кровь, собиравшаяся между рёбрами и медленно стекавшая к спине. Врач скорой помощи, спустившийся в подвал вместе с дополнительной группой, ввёл обезболивающее, закрыл раны стерильными салфетками и потребовал немедленной госпитализации, но Корнев, до этого почти не реагировавший на окружающих, вцепился в руку Ратникова и удержал её с такой силой, что побелели пальцы.

— Не ходите туда один. Он этого и добивается.

— Кто говорил твоим голосом?

— Я не знаю, где заканчиваюсь.

Слова давались ему тяжело. Каждое движение грудной клетки раздвигало края ран и пропитывало новые слои бинта. Агния приказала закрепить его на носилках, опасаясь не только кровопотери, но и внезапного возбуждения, однако Корнев продолжал держать Ратникова, пока тот не наклонился к самому его лицу.

— Что находится в восьмой комнате?

— Не комната. Выбор.

— Между чем?

— Между тем, кого вы любили, и теми, кого он убьёт.

— Ты там был?

— Я там вырос.

После этих слов Корнев потерял сознание. Его вынесли вместе с Антоном Серебровым, который не сопротивлялся медикам, но до последнего смотрел в глубину коридора, словно боялся, что из темноты появится человек, не нуждавшийся ни в дверях, ни в разрешении, чтобы вернуть его обратно. Уже возле лестницы Антон попросил Агнию наклониться и что-то прошептал ей. Она выпрямилась с таким выражением, будто услышала собственный приговор, но на вопрос Ратникова не ответила и только потребовала, чтобы Сереброва доставили не в закрытое отделение, а в охраняемый корпус при институте судебной психиатрии, куда не имели доступа сотрудники больницы.

В подвале остались Ратников, Абреков, Лидия Неверова и восемь вооружённых сотрудников. Агния отказалась уходить, хотя воздействие препарата ещё сохранялось: ей мерещился детский плач, временами она прижимала ладонь к груди, словно продолжала держать несуществующего мальчика, но взгляд уже стал осмысленным. Каждый понимал, что происходящее с ними не являлось вспышкой коллективного безумия в привычном смысле. Их восприятие разрушали последовательно, используя препараты, свет, звук, лишение сна, персональные сведения и тщательно подобранные образы умерших. Преступник не показывал им один общий кошмар, а проникал в память каждого и вытаскивал оттуда то, перед чем человек оставался безоружным.

— Что сказал тебе Антон? — повторил Ратников.

Агния посмотрела на старую стену, где среди детских надписей темнели следы крови.

— Он спросил, помню ли я, как задушила его мать.

Абреков повернулся к ней.

— Ты её убила?

— Нет.

— Тогда почему он спросил?

— Потому что я помню её смерть иначе, чем написано в деле. Женщина находилась в состоянии тяжёлого психоза, кричала, что внутри ребёнка живёт дьявол, и пыталась перерезать ему горло. Мы удерживали её втроём. Зарубин приказал ввести препарат. После инъекции она перестала дышать. В заключении указали внезапную сердечную недостаточность, хотя я видела на её шее кровоподтёки.

— Кто её удерживал?

— Я, санитар и Андрей Ратников.

Герман медленно убрал руку с деревянных перил. Он помнил отца человеком суровым, властным и закрытым, но никогда не связывал его службу с психиатрией. Официально Андрей Георгиевич занимался тяжкими преступлениями, возвращался домой под утро, молча ел оставленный женой ужин и часами сидел на кухне, не снимая кителя. После его смерти в семье говорили о самоубийстве из-за нераскрытого дела. Тело привезли в закрытом гробу, который запретили открывать из-за повреждений лица. Мать умерла через полгода, так и не признав, что похоронила мужа. Теперь становилось ясно, что она могла знать больше остальных и умерла не только от болезни.

— Ты была здесь в ту ночь, когда меня привёл отец?

— Была, — ответила Агния. — Но тебя не видела. Зарубин запер персонал в процедурной, а утром объявил, что один ребёнок напал на санитара и сбежал. Через два дня нам показали Антона Сереброва: спокойного, умытого, с обработанными ранами. Он утверждал, что ничего не помнит. Я поверила, что его спасли. Теперь понимаю, что именно тогда из него начали делать подражателя.

— Почему ты молчала девятнадцать лет?

— Потому что трусость умеет называться служебной дисциплиной. Сначала я боялась потерять работу, потом убеждала себя, что ребёнку помогли, а когда появились первые трупы, уже боялась признаться, что знала начало. Человек редко просыпается соучастником. Он становится им понемногу, каждый раз выбирая молчание вместо правды.

В глубине подвала раздался металлический удар, затем по коридору прошла вибрация, будто запустился давно остановленный механизм. Старые лампы загорелись одна за другой, освещая проход, которого несколько минут назад не было видно. За котельной открылась часть стены; бетонная плита отъехала в сторону и обнажила узкую лестницу, ведущую ещё глубже. Возле первой ступени стояла цифра восемь, нарисованная свежей кровью.

Ратников достал ключ, найденный у мертвеца с его лицом. Металл нагрелся в ладони, хотя подвал оставался холодным. Трещина на головке была настоящей; в детстве Герман сам повредил ключ, пытаясь открыть отцовский оружейный шкаф, после чего получил первый в жизни удар по лицу. Подделать такую деталь можно было только по фотографии или имея перед собой оригинал, исчезнувший после смерти Андрея Георгиевича.

— Я пойду первым, — сказал Ратников.

— Ты пойдёшь в середине группы, — возразил Абреков. — Впереди щиты и камеры. Если захочешь изображать сына, пришедшего на встречу с отцом, сделаешь это после того, как мы проверим проход.

— Он убьёт заложницу.

— Он убьёт её в любом случае, если это потребуется для спектакля. Твоя смерть ему пока не нужна, иначе ты уже умер бы ночью в собственной кровати.

Ратников не стал спорить. В словах Абрекова была жестокая, но точная логика: Первый не охотился за ним как за жертвой, он возвращал его в детство, заставляя пройти прежний путь и самостоятельно открыть дверь, которую когда-то закрыл отец. Значит, убийце требовался не труп Германа, а его память, вина и окончательное признание того, что программа началась с семьи Ратниковых.

Лестница привела к железной двери. Замочная скважина находилась на уровне груди взрослого человека, но возле неё сохранились царапины, оставленные детскими пальцами. Ключ вошёл легко. Перед поворотом Ратников услышал за дверью голос матери, просившей не открывать, и на мгновение перестал различать настоящее и внушённое. Затем он почувствовал запах крови, не воображаемый, а тяжёлый и тёплый, проникавший даже сквозь респиратор, и повернул ключ.

За дверью находился длинный зал, разделённый прозрачными перегородками на восемь отсеков. В каждом стояло хирургическое кресло, закреплённое перед большим экраном. Первые семь кресел были заняты. Восьмое оставалось пустым, ремни на нём лежали раскрытыми, словно ожидали человека, который пришёл добровольно.

В первом отсеке сидела молодая женщина. Кожу на её лице рассекли тонкими линиями, повторяющими черты Лидии Неверовой. Во втором находился пожилой мужчина с выбритой головой и приклеенной седой бородой, делавшей его похожим на Матвея Эльцина. Третья женщина носила парик Агнии, четвёртый человек был одет как Абреков. В следующих креслах сидели двойники Корнева, Ратникова и неизвестного мальчика.

Все семеро были живы. Их веки удерживались расширителями, головы фиксировали металлические скобы. Из вен выходили трубки, соединённые с общей системой переливания. Кровь медленно переходила от одного человека к другому, смешиваясь в центральном резервуаре и снова возвращаясь в тела. Насос работал равномерно, заставляя прозрачные трубки вздрагивать в одном ритме, поэтому казалось, будто семь людей обладают единым сердцем.

На экранах перед ними шли разные записи. Женщине с лицом Лидии показывали тело её сестры. Двойнику Абрекова — умирающую мать. Человек, похожий на Ратникова, снова и снова смотрел, как мальчик в подвале протягивает руку и просит не уходить. Звук подавался через наушники, но отдельные фразы прорывались наружу, складываясь в многоголосый шёпот, от которого трудно было отделить чужие воспоминания от собственных.

— Отключить систему, — приказила Агния. — Только не резко, иначе они потеряют кровь.

Двое медиков подошли к распределительному узлу, но экран над восьмым креслом загорелся. На нём появился отец Ратникова. Старик сидел в той же комнате, только за его спиной стены были чистыми, а кресла пустыми.

— Не трогайте насос, — сказал он. — Остановите переливание, и умрут все семеро.

— Где женщина? — спросил Герман.

— Какая именно? Здесь их было много.

— Та, которую ты убил на записи.

— Я показал тебе кровь, и ты сразу решил, что видел убийство. Следователь должен быть осторожнее с выводами.

Камера сместилась. Женщина в ночной рубашке лежала на полу, прижимая ладони к горлу. Рана оказалась поверхностной, однако крови было так много, что она пропитала одежду и собралась вокруг головы. Старик наклонился, ввёл ей препарат, после чего тело обмякло.

— Она жива? — спросила Лидия.

— Пока её сердце работает в нужном ритме.

— Чего ты хочешь?

— Чтобы Герман занял восьмое кресло. Когда он сядет, я освобожу остальных.

Абреков подошёл к экрану.

— Ты никого не освободишь. Эти люди нужны тебе как материал.

— Тимур Касьянович, вы по-прежнему думаете, что прямота заменяет ум. Ваша мать тоже так думала, когда просила вас приехать в больницу. Вы не приехали, потому что допрашивали человека, которого через три дня отпустили. Она умерла одна, а вы потом избили подозреваемого, пытаясь заставить его признаться. Хотите, я покажу запись? Абреков направил пистолет на экран.

— Покажи себя, старик.

— Я показываю. Просто вы видите не того.

Из динамиков донёсся голос Корнева:

— Он находится среди вас.

Сотрудники мгновенно повернули оружие друг на друга. Под защитными масками невозможно было различить лица, а одинаковые костюмы превращали людей в безымянные фигуры. Ратников почувствовал, как страх совершает именно тот переход, которого добивался преступник: прежде они искали угрозу перед собой, теперь каждый начал видеть её в стоящем рядом.

— Оружие вниз, — приказал он. — Никто не снимает маски и не покидает своего места.

— Один из бойцов вошёл не с нами, — сказала Лидия.

— Почему решила?

— Нас было восемь.

Ратников пересчитал. В зале находились девять вооружённых сотрудников. Абреков поднял пистолет.

— Позывные. По очереди.

Люди начали называть их. Первый, второй, третий. Седьмой ответил правильно. Восьмой промолчал. Он стоял ближе всех к пустому креслу. Когда Абреков приказал снять маску, человек резко схватил ближайшего бойца, закрылся им и перерезал ему горло спрятанным под рукавом лезвием. Кровь ударила на прозрачную перегородку, залив лицо женщины в первом отсеке. Она не могла закрыть глаза и видела, как по стеклу сползает красная плёнка, меняя выражение стоящей перед ней Лидии. Абреков выстрелил. Пуля вошла нападавшему в плечо, развернула его, но тот не упал. Он сорвал маску, и под ней оказалось лицо Корнева, выполненное из силикона. Преступник улыбнулся и нажал кнопку на поясе. Насос заработал быстрее.

Кровь в трубках понеслась рывками. Люди в креслах начали захлёбываться, выгибаться, биться затылками о фиксаторы. Центральный резервуар наполнялся слишком быстро, и давление разорвало одно из соединений. Струя ударила в потолок, прошла по лампам и обрушилась на зал густым тёплым дождём.

Нападавший бросился к восьмому креслу, но Ратников перехватил его. Они упали на мокрый пол. Человек оказался сильнее, чем выглядел; он не чувствовал раненого плеча, бился без осторожности, пытаясь добраться не до выхода, а до пустого места. Абреков навалился сверху и прижал его лицом к полу. Силиконовая маска сползла. Под ней было лицо старшего группы, вошедшего в подвал вместе с ними.

— Где настоящий? — спросил Абреков.

Мужчина засмеялся, выплёвывая кровь.

— В первом кресле.

Они посмотрели на женщину с рассечённым лицом. Под париком и слоями грима действительно находился мужчина. Его тело было изменено одеждой и накладками, а на лице хирургическими швами воспроизвели черты Лидии.

Старший группы находился в кресле давно, возможно, несколько суток. Значит, человек, который отдавал приказы при спуске, был подражателем с самого начала.

— Сколько вас? — спросил Ратников.

— Пока вы спрашиваете, кто Первый, нас становится больше.

— Кто вас готовит?

— Вы.

— Я тебя впервые вижу.

— Вы все нас готовите. Следователь, который не верит жертве. Врач, который подписывает удобный диагноз. Полицейский, который бьёт невиновного. Мать, выбирающая нового мужа вместо ребёнка. Каждый оставляет внутри человека пустое место, а Первый только входит туда.

Он произносил заученные слова, однако в его взгляде не было слепой покорности. Там жила убеждённость человека, который наконец нашёл объяснение собственной боли и теперь защищал его как веру. Агния перекрыла один из клапанов. Кровоток замедлился, но система не отключилась. На панели появился таймер: девять минут.

— Через девять минут насос полностью откачает кровь из кресел, — сказала она. — Управление заблокировано.

— Можно перерезать трубки.

— Тогда они истекут быстрее. В каждом стоит артериальный катетер.

Ратников посмотрел на восьмое кресло. На подлокотнике находилась красная кнопка, соединённая отдельным проводом с насосом. Отец снова появился на экране.

— Сядь, Герман. Это единственный способ остановить систему.

— Кресло подключено к остальным?

— Оно предназначалось тебе двадцать пять лет назад. Сегодня мы только закончим процедуру.

— Что ты сделал со мной тогда?

— Спас от памяти.

— Нет. Ты спасал себя.

Лицо старика дрогнуло, но голос остался спокойным.

— Если бы ты вспомнил подвал, программа закончилась бы до начала.

— Значит, ты создал Первого.

— Я помог Зарубину создать метод. Первый появился сам.

— Кто он?

— Мальчик, которому оказалось мало выжить.

— Антон?

— Антон хотел забыть. Первый захотел, чтобы помнили все.

Таймер показывал семь минут. Люди в креслах слабели. Их кровь продолжала уходить в общий резервуар. Женщина, изображавшая Агнию, перестала двигаться. На мониторе возле её кресла падало давление.

— Герман, не садись, — сказала Агния. — Кнопка может ничего не остановить.

— Может.

— Тогда он получит тебя.

— Он уже получил часть.

Ратников снял оружие и передал Абрекову.

— Если я нападу на кого-нибудь, стреляй.

— С удовольствием, — ответил тот, но голос его сорвался.

Герман сел в восьмое кресло. Ремни закрылись автоматически, прижав запястья, лодыжки и грудь. Из подлокотников вышли иглы. Одна вошла в вену, другая глубже, к артерии. Боль была резкой, но короткой. По прозрачным трубкам потекла его кровь. Система изменила ритм. Кровь Ратникова поступила в общий резервуар и смешалась с кровью семерых. Затем насос погнал её обратно, распределяя по чужим телам.

— Нажми кнопку, — сказал отец.

Герман нажал. Таймер остановился на пяти минутах сорока трёх секундах. Давление в системе выровнялось. Люди в креслах перестали биться. На экране перед Ратниковым появилась старая видеозапись. Подвал. Железная кровать. Мальчик с изрезанной спиной. Рядом стояли Андрей Ратников и Фаддей Зарубин. Между ними находился двенадцатилетний Герман. Отец вложил ему в руку нож.

— Сделай один разрез, — сказал он. — Тогда поймёшь, что бояться нечего.

Мальчик на кровати смотрел на Германа.

— Ты обещал помочь.

— Я не хочу, — прошептал Герман.

Отец сжал его кисть и прижал лезвие к чужой спине.

— Страх заканчивается там, где начинается кровь.

На записи рука Германа двинулась вниз. Кожа мальчика разошлась. Появилась тонкая красная линия. Ратников закрыл глаза.

— Смотри, — приказал отец с экрана. — Ты пришёл за памятью.

Он заставил себя открыть глаза. На плёнке мальчик не кричал. Он только смотрел через плечо, и в этом взгляде было то, что Ратников носил в себе все последующие годы, не понимая источника: чужая надежда, уничтоженная его рукой.

После первого разреза отец потребовал второй. Потом третий. Герман плакал, просил остановиться, но продолжал, потому что сильнее жалости боялся отца. Когда на спине появилась надпись, Зарубин ввёл обоим детям препарат и объявил опыт успешным.
Надпись была знакомой: «НЕ ПЕРВЫЙ». Ратников понял, почему преступник повторял её на телах. Это не было признанием Сереброва и не предупреждением подражателя. Эти слова впервые вырезал он сам.

— Я сделал это, — произнёс Герман.

— Ты был ребёнком, — сказала Лидия.

— Нож держала моя рука.

— Твоей рукой управлял отец.

— Кожа мальчика не знала разницы.

На экране Андрей Ратников приблизился к камере. Запись сменилась прямой трансляцией.

— Теперь ты вспомнил, сын.

— Освободи людей.

— Они уже свободны. Кровь одного человека течёт в другом, и никто больше не знает, где заканчивается его тело.

— Покажись.

— Я жду тебя дома.

— Ты сказал, что находишься здесь.

— Я сказал, что нахожусь среди вас.

Экран погас. В этот момент мужчина, задержанный Абрековым, перестал сопротивляться. Его лицо стало спокойным, почти счастливым. Он прикусил что-то внутри рта, и по подбородку потекла кровь.

— Капсула! — крикнула Агния.

Абреков разжал ему челюсти, но было поздно. Мужчина захрипел. Изо рта пошла пена, смешанная с кровью, глаза закатились. Через несколько секунд тело обмякло. Перед смертью он успел прошептать:

— Первый не человек.

— Что тогда? — спросил Ратников.

— Память, которая научилась убивать.

На панели кресла загорелась новая надпись: «ПЕРЕЛИВАНИЕ ЗАВЕРШЕНО». Ремни открылись. Ратников выдернул иглы и поднялся. Кровь из проколов стекала по ладоням, но он её не замечал.

Один за другим пришли в сознание люди в креслах. Они открывали глаза, смотрели на чужие лица и пытались понять, кем являются. Женщина с внешностью Агнии заговорила голосом Корнева. Мужчина, похожий на Абрекова, называл себя Антоном Серебровым. Настоящий старший группы повторял имя отца Ратникова. Последним очнулся человек с лицом мальчика. Его тело принадлежало взрослому мужчине, но после множества операций, гормональных препаратов и удаления части костей он выглядел не старше двенадцати. Кожа была тонкой, голова казалась непропорционально большой, а голос сохранил высокое детское звучание. Он посмотрел на Германа.

— Ты вернулся.

— Кто ты?

— Тот, кому ты обещал помочь.

— Антон?

Человек улыбнулся.

— Антон был рядом. Ты резал другого мальчика.

— Как тебя звали?

— Илья.

— Где ты был все эти годы?

— В комнатах.

— Кто Первый?

Илья поднял руку и указал на центральный резервуар, где смешивалась кровь восьми человек.

— Теперь он во всех вас.

В прозрачной ёмкости что-то находилось. Ратников приблизился и увидел человеческий мозг, погружённый в кровь и соединённый с системой тонкими проводами. Электроды уходили в нервную ткань, а небольшие индикаторы мигали в ритме насоса. На металлической табличке было написано: «Ф. М. ЗАРУБИН. ОБРАЗЕЦ № 1».

— Зарубин умер сегодня утром, — сказала Агния.

Илья посмотрел на неё с жалостью.

— Утром умерло только его тело.

Из динамика внутри резервуара донёсся голос покойного психиатра:

— Добро пожаловать домой, дети.

Лампы погасли, двери всех восьми отсеков открылись, а люди, находившиеся в креслах, одновременно повернули головы к Ратникову. В темноте каждый из них заговорил его голосом:

— Теперь вспомним, кого мы убили первым.



                Глава 9. Кровь ничего не помнит,



  Темнота продолжалась не больше десяти секунд, но за это время комната успела наполниться движением, тяжёлым дыханием и глухими ударами тел о прозрачные перегородки. Люди, освобождённые из кресел, поднялись одновременно, будто команда Зарубина привела в действие заранее подготовленный механизм. Они не говорили, не звали на помощь и не пытались добраться до выхода. Каждый искал среди находившихся в зале того, чьё лицо носил на себе.

Женщина, изменённая под Агнию Седову, бросилась к ней первой. Она двигалась нетвёрдо, теряя кровь через вырванный катетер, но боль не останавливала её. Пальцы сомкнулись на шее Агнии точно в тех местах, где оставались следы от рук Эльцина. Женщина не пыталась убить сразу; она воспроизводила уже совершённое нападение, словно видела его запись сотни раз и теперь обязана была повторить каждое движение.

Агния ударила её локтем в грудь, вывернулась и прижала к стеклянной стене.

— Посмотрите на меня. Вы не знаете, кто я.

— Ты оставила мальчика, — ответила женщина голосом, почти не отличимым от голоса Корнева. — Ты закрыла дверь и слушала, как он просит воды.

— Это чужое воспоминание.

— Чужой была я. Теперь чужая ты.

В соседнем отсеке двойник Абрекова поднял с пола металлический фиксатор и пошёл на оперативника, размахивая им как дубинкой. Он называл себя Антоном, требовал вернуть мать и повторял слова, которые Серебров говорил в подвале. Настоящий Абреков уклонился от первого удара, второй принял на предплечье, затем ударил нападавшего в живот. Мужчина согнулся, но сразу выпрямился; расширенные зрачки и отсутствие нормальной реакции на боль указывали на действие сильного стимулятора.

— Не убивать! — приказал Ратников. — Они находятся под воздействием!

— Скажи это ему!

Абреков перехватил металлическую планку, но мужчина разжал руки и вцепился зубами в его запястье. Кожа разорвалась, кровь залила обоим лица. Тимур ударил его головой о перегородку, затем ещё раз, пока зубы не разжались.

Включилось аварийное освещение. Тусклые красные лампы исказили лица, окончательно лишив их различий. Силиконовые накладки блестели от крови и пота, хирургические швы натянули кожу, превращая людей в плохо собранные копии. Среди них невозможно было сразу определить сотрудника, жертву или подражателя, и именно этого добивался человек, создавший восьмую комнату. Он отнял у каждого узнаваемость, после чего оставил только команды и страх.

Ратников увидел мужчину со своим лицом в двух шагах от себя. Тот стоял спокойно, не принимая участия в общей борьбе, и держал в руке окровавленный нож, хотя несколько секунд назад никакого ножа рядом не было.

— Ты убил мальчика, — произнёс двойник.

— Нет.

— Ты разрезал ему спину.

— Да.

— Значит, убил.

— Он остался жив.

— Ты уверен?

Двойник поднял нож и провёл лезвием по собственной щеке. Искусственная кожа разошлась вместе с настоящей. Из раны показалась кровь, и чужое лицо начало сползать, обнажая мужчину, которого Ратников никогда прежде не видел.

— Мы все остались живы, Герман. Это оказалось хуже смерти.

Он протянул нож рукоятью вперёд.

— Закончи то, что начал отец.

— Положи оружие.

— Ты не боишься убивать. Ты боишься вспомнить, что тебе понравился первый разрез.

Ратников выбил нож и повалил мужчину на пол. Тот не сопротивлялся, лишь продолжал улыбаться, пока его руки стягивали пластиковым хомутом. На внутренней стороне предплечья у него была вырезана фраза: «Я ПОМНЮ ЗА ТЕБЯ». В центре комнаты резервуар с мозгом Зарубина продолжал работать. Индикаторы мигали, электроды входили в серую ткань, динамик воспроизводил голос умершего врача, обращавшийся к каждому по имени. Он называл факты, которых не было в личных делах, напоминал о страхах, потерях и поступках, за которые люди презирали себя. Система не читала мысли; она использовала заранее собранные сведения, произнося их в тот момент, когда человек становился наиболее уязвимым.

— Вы уже сделали это однажды, — говорил голос. — Кровь только возвращает память.

Агния всё ещё удерживала женщину с собственным лицом. Услышав эти слова, она прижала её к полу и повернула голову к центральной ёмкости.

— Кровь ничего не помнит.

Голос Зарубина ответил:

— Вы ошибаетесь, Агния Львовна.

— Эритроциты не хранят воспоминаний. Плазма не переносит личность, а переливание не превращает человека в донора. Ты годами внушал им обратное, потому что мистический ужас сильнее медицинского объяснения. Они чувствуют чужие воспоминания не из-за крови, а потому, что ты вложил их заранее.

Динамик замолчал, словно система оценивала ответ.

— Почему же вы видите одно и то же?

— Потому что нам показывают одинаковые изображения, дают одинаковые команды и заставляют бояться одной причины. Это не заражение кровью. Это индуцированный психоз, усиленный препаратами.

— Если безумие можно передать, какая разница, каким путём оно вошло?

— Разница в том, что его можно остановить.

Агния схватила трубку, соединявшую центральный резервуар с распределительным узлом, и перерезала её скальпелем. Под давлением кровь ударила ей в лицо и грудь, но система потеряла замкнутость. Насос заскрежетал, захватил воздух и остановился. Индикаторы на контейнере погасли.

Голос Зарубина оборвался на середине слова.

Люди в комнате не остановились.

Подражатели продолжали нападать, потому что команда уже не нуждалась в источнике. Один из них разбил голову о стеклянную перегородку, затем использовал осколок против самого себя, вспарывая кожу на груди и крича, что выпускает чужую память. Другой прижал лицо к луже крови и начал пить, убеждённый, что только так узнает собственное имя. Женщина с лицом Лидии стояла возле стены и методично вырывала себе ногти, складывая их на полу в ряд.

— Они не слышат нас, — сказала Неверова.

— Слышат, но нашим словам не присвоено значение, — ответила Агния. — Их учили повиноваться другому голосу.

— Какому?

— Тому, который они считают своим.

Лидия подошла к женщине-двойнику и села рядом, несмотря на кровь и осколки.

— Посмотри на меня.

Женщина продолжала раскачиваться.

— У тебя моё лицо, но ты не обязана жить моей жизнью. Зарубин рассказал тебе о моей сестре, потому что хотел дать чужую вину. Как звали тебя до операций?

— Лидия.

— Нет. Так зовут меня. Как тебя называла мать?

Женщина подняла изуродованные пальцы и закрыла уши.

— Она умерла.

— Как она обращалась к тебе, когда ты была маленькой?

— Не помню.

— Вспомни не лицо. Вспомни звук.

Женщина задрожала. Из-под отслоившейся накладки показалась настоящая кожа.

— Танечка.

— Значит, ты Татьяна.

— Нет.

— Ты Татьяна. Я Лидия. У нас разные матери, разная кровь и разные воспоминания.

— Моя мать звала меня Танечкой.

— Держись за это.

Женщина перестала вырывать ногти. Несколько секунд она смотрела на Лидию, затем начала плакать, и этот плач впервые принадлежал ей самой.

С остальными справлялись силой. Одного пришлось обездвижить после того, как он вырвал катетер и попытался ввести его в шею Абрекова. Другой потерял сознание от кровопотери. Мужчина, носивший лицо мальчика Ильи, не нападал ни на кого; он сидел под креслом, прижав колени к подбородку, и считал до восьми, начиная заново всякий раз, когда сбивался.

После остановки системы резервуар начал медленно опустошаться. Кровь уходила через перерезанную трубку, уровень снижался, обнажая мозговую ткань. Агния приблизилась и осмотрела содержимое через стекло.

— Это не целый мозг.

— Что там? — спросил Ратников.

— Несколько долей, удалённых при вскрытии. Остальное — синтетическая основа.

— Электроды?

— Декорация. Возможно, часть датчиков действительно фиксировала температуру и давление, но сознание Зарубина здесь не хранилось. Голос генерировала программа.

Ратников смотрел, как кровь уходит из контейнера. После всего пережитого простое объяснение не приносило облегчения. Напротив, оно означало, что за ними наблюдал живой человек, заранее предусмотревший ответы, реакции и последовательность нападений. Мозг в резервуаре был лишь куском мёртвой ткани, которому они сами приписали волю, потому что страх охотно оживляет то, чего не способен понять.

Абреков осматривал заднюю стену. За экраном он обнаружил кабели, уходившие в небольшую аппаратную. Дверь оказалась заперта изнутри. После нескольких ударов замок сорвали.

В комнате никого не было.

На столе работали компьютеры, записывавшие изображение с десятков камер. Здесь хранились личные дела сотрудников, медицинские карты, записи телефонных разговоров, фотографии квартир и материалы наблюдения. За Ратниковым следили не меньше шести лет, за Корневым — одиннадцать, за Агнией — почти двадцать.

Самая старая запись была сделана в день исчезновения Антона Сереброва.

На экране появился Зарубин, ещё не старый, с прямой спиной и густыми тёмными волосами. Рядом стоял Андрей Ратников. Между ними находился мальчик, которого Герман раньше не видел. Руки ребёнка были испачканы кровью.

— Субъект номер один не выдержал, — сказал Зарубин. — После убийства возникло расщепление, однако агрессия направилась внутрь. Он пытается уничтожить себя, а не повторить действие.

— Значит, не подходит, — ответил Андрей Георгиевич.

— Подходит его брат.

В комнату ввели второго мальчика. Он был похож на первого, но смотрел иначе: спокойно, внимательно, без страха. На его спине не было ран.

— Как тебя зовут? — спросил Зарубин.

— Илья.

— Ты видел, что сделал Антон?

— Да.

— Он убил женщину?

— Нет. Вы заставили его думать, что убил.

Зарубин улыбнулся.

— Почему ты так решил?

— Потому что кровь была холодная.

Андрей Ратников посмотрел на врача.

— Этот замечает слишком много.

— Именно поэтому он ценнее. Антон принимает внушение, но ломается. Илья понимает обман и может использовать его сам.

Запись перескочила на несколько часов вперёд. Илья сидел один перед камерой. На столе лежал нож.

— Они хотят, чтобы я стал Антоном, — сказал мальчик. — Но я не буду подражать брату. Пусть другие подражают мне.

Он поднял лицо.

— Я буду первым.

Видео закончилось.

Ратников вернулся к мужчине с детским лицом. Тот продолжал считать, спрятавшись под креслом.

— Ты сказал, что тебя зовут Илья.

— Да.

— На записи Илья был братом Антона.

— Да.

— Он назвал себя Первым.

— Да.

— Значит, Первый — ты.

Мужчина покачал головой.

— Я тот мальчик, которого Илья заставил носить своё имя.

— Как тебя звали раньше?

— Он сказал забыть.

— Где настоящий Илья?

— Вышел.

— Откуда?

— Из восьмой комнаты.

— Когда?

— Девятнадцать лет назад.

— Что стало с Антоном?

— Илья сделал его мёртвым.

— Подменил тело?

— Сначала имя. Потом лицо. Потом смерть.

Ратников почувствовал, как прежняя версия дела распадается. Они считали Антона жертвой программы, затем возможным подражателем, теперь выяснялось, что под этим именем могли существовать несколько человек. Зарубин не просто стирал личности; он переставлял их, превращая документы, признания и диагнозы в части одной системы. Если один ребёнок погибал, его имя передавали другому. Если преступник становился неудобен, вместо него хоронили очередного человека без прошлого.

— Ты знаешь настоящее имя Ильи?

— Знал Антон.

— Тот, которого мы нашли в стене?

Мужчина улыбнулся.

— Вы нашли человека, который согласился быть Антоном. Настоящий Антон умер первым.

— Где его тело?

Он указал на пол.

Под восьмым креслом обнаружили металлическое кольцо. Абреков потянул его, подняв тяжёлую крышку. Из открывшейся шахты пахнуло разложением, землёй и старой кровью.

Внизу находились детские тела.

Не одно и не два. Их укладывали слоями, пересыпая известью. Некоторые сохранились почти полностью, от других остались кости и фрагменты одежды. На шеях висели металлические жетоны с одним и тем же именем:

АНТОН СЕРЕБРОВ.

Криминалисты насчитали семнадцать жетонов.

На самом верхнем теле кровь ещё не высохла.

Это был мальчик из квартиры Коростылёвых.

Его перенесли сюда после осмотра места преступления, хотя тело всё это время находилось под охраной в морге. На спине ребёнка появилась новая надпись. Прежние слова «не первый» были перечёркнуты, а ниже вырезано:

«НЕ ПОСЛЕДНИЙ».

Лидия отвернулась к стене. Абреков молча снял куртку и накрыл ребёнка, хотя тот уже не мог чувствовать ни холода, ни стыда.

— Как его вынесли из морга? — спросил Ратников.

— Тот, кто имеет доступ, — ответила Агния. — Или человек с лицом сотрудника, которому доверяют.

В аппаратной зазвонил телефон. Ратников включил громкую связь.

— Ты нашёл брата? — спросил неизвестный мужчина.

— Нашёл детей, которых вы называли одним именем.

— Имя удобнее человека. Оно не плачет и не сопротивляется.

— Ты Илья?

— Когда-то.

— Где мой отец?

— Рядом с твоим первым трупом.

— Как его найти?

— Вспомни, кого ты убил после мальчика.

— Я никого не убивал.

— Тогда почему твоя мать лежит в восьмой комнате?

На одном из экранов появилось помещение, напоминавшее спальню Ратникова. На кровати лежала женщина. Она выглядела так, как мать Германа в последний год жизни: седые волосы, худое лицо, тонкие руки поверх одеяла.

Андрей Ратников стоял рядом и держал подушку.

— Твоя мать не умерла от болезни, — сказал голос. — Ты нашёл её утром и сразу понял, что сделал отец. Потом Зарубин помог тебе забыть.

На записи старик наклонился над женщиной. Она открыла глаза и посмотрела прямо в камеру.

— Герман, — прошептала она. — Не верь им. Это сделал ты.

Ратников отступил от экрана.

— Запись поддельная.

— Конечно, — ответил Илья. — Всё, что причиняет боль, человек сначала называет ложью.

Изображение изменилось. Теперь возле кровати стоял двенадцатилетний Герман. В руках он держал подушку, на наволочке темнела кровь. Отец наблюдал из дверей.

— Ты хотел спасти её от подвала, — продолжил голос. — Она просила помочь. Ты помог.

Ратников смотрел на ребёнка с собственным лицом и не мог определить, видит ли настоящий архивный материал, реконструкцию или тщательно созданную подделку. Самым страшным было не изображение, а внезапно вернувшееся ощущение: мягкая ткань под ладонями, слабое движение материнских рук, тёплая кровь, проступившая через белую наволочку.

Он вспомнил, как мать перестала сопротивляться.

Вспомнил собственный голос:

— Теперь тебе не больно.

Ратников согнулся, прижав ладонь ко рту.

— Это внушение, — сказала Агния. — Герман, смотри на меня. Ты находишься в подвале медицинского центра. Твоя память сейчас ненадёжна.

— Я чувствую её кровь.

— Ты чувствуешь то, что тебя заставили почувствовать.

— А если запись настоящая?

— Тогда мы проверим. Не они решат, что было, а доказательства.

Голос Ильи засмеялся.

— Вы всё ещё поклоняетесь доказательствам. Посмотрите на руки Германа.

На ладонях Ратникова появилась кровь.

Она выступила из старых, незаметных прежде рубцов, пересекавших кожу под пальцами. Края ран разошлись так же, как на запястьях Корнева. Прозрачный клей растворился под действием вещества, попавшего в кровь во время переливания.

В центре каждой ладони был вырезан круг.

— Когда? — спросил Ратников.

Агния осмотрела повреждения.

— Возможно, прошлой ночью, пока ты спал.

— Или в восьмом кресле.

— Мы видели твои руки.

— Мы все были под препаратом.

На экране отец поднял голову и произнёс:

— Теперь ты готов, сын.

Пол под ногами задрожал. Из шахты с детскими телами начал подниматься металлический настил. Вместе с ним наверх двигалась кровать, на которой лежала женщина с перерезанным горлом.

Та самая, которую отец показывал на первой записи.

Она была жива.

Глаза открылись. Руки потянулись к Ратникову.

— Помоги мне.

Герман приблизился.

Женщина схватила его за окровавленные ладони и прижала их к своей шее.

— Сильнее, — прошептала она. — Иначе он убьёт моего сына.

— Где твой сын?

Она посмотрела на тело мальчика Коростылёва.

— Там.

— Это не твой ребёнок.

— Теперь мой.

Из-под кровати выполз человек в милицейском кителе. Нижняя часть его лица отсутствовала, язык свисал из рассечённого рта. Он держал табельный пистолет Андрея Ратникова.

Лидия подняла оружие.

Человек выстрелил первым.

Пуля вошла женщине в затылок. Кровь и фрагменты ткани ударили Ратникову в лицо. Тело обмякло, но руки продолжали сжимать его пальцы.

Абреков ответил двумя выстрелами. Человек в кителе упал возле шахты.

Ратников перевернул его.

Это был главный инженер медицинского центра, пропавший три дня назад. Китель надели поверх обнажённого тела. Нижнюю челюсть удалили хирургически, а в горло установили устройство, позволявшее воспроизводить чужую речь.

Пистолет Андрея Ратникова оставался в его руке.

На рукояти были свежие отпечатки Германа.

— Я никогда не держал его после смерти отца, — сказал Ратников.

— Теперь держал, — ответил голос Ильи из динамика. — Просто ещё не вспомнил.

Агния накрыла оружие пакетом.

— Он создаёт доказательства против тебя.

— Нет, — сказал Ратников, вытирая с лица кровь убитой женщины. — Он создаёт преступление, в котором я сам буду уверен.

На всех экранах одновременно появилось лицо Ильи.

Ничем не примечательное мужское лицо, спокойное и почти доброжелательное. Такой человек мог ехать рядом в метро, стоять в очереди, вести ребёнка за руку и не оставлять после себя ни одного тревожного воспоминания.

— Наконец ты понял, Герман.

— Я найду тебя.

— Ты уже нашёл.

— Где?

— Посмотри внимательнее на тех, кого привёл с собой.

Изображение исчезло. Ратников повернулся к группе. Раненый боец лежал у стены, остальные удерживали подражателей. Агния стояла возле резервуара, Лидия — рядом с Татьяной, Абреков осматривал убитого инженера. Всех можно было узнать. Только один сотрудник оставался в маске. Он стоял у выхода и держал автомат опущенным, будто не участвовал в происходящем.

— Сними маску, — приказал Ратников.

Человек не ответил. Абреков направил на него пистолет.

— Медленно. Двумя руками.

Сотрудник поднял руки и снял защитную маску. Под ней оказалось лицо Фаддея Зарубина. То самое, которое утром нашли рядом с осколком зеркала. Мёртвый психиатр улыбнулся.

— Кровь действительно ничего не помнит, Агния Львовна. Зато человек помнит даже то, чего никогда не совершал.

Он открыл рот. Вместо языка внутри находился небольшой динамик. Из него голос Ильи произнёс:

— А теперь убейте доктора второй раз.



                Глава 10. Убить доктора второй раз,



  Человек с лицом Зарубина стоял возле выхода и ждал выстрела. Он не пытался бежать, не поднимал оружия и не прятался за заложниками, хотя находился в двух шагах от двери. Его неподвижность была опаснее любого нападения, потому что заставляла сотрудников сомневаться в очевидном: перед ними находился либо мёртвый врач, чьё тело утром обнаружили в собственной квартире, либо очередной человек, хирургически превращённый в чужую копию. Из маленького динамика вместо языка снова прозвучал голос Ильи:

— Стреляйте. Доктор заслужил.

Абреков держал пистолет направленным в грудь Зарубина, но не нажимал на спуск. После подвала, крови и людей с изменёнными лицами само понятие цели потеряло привычную ясность. Пуля могла остановить преступника, добить жертву или выполнить очередную команду, заложенную в сценарий задолго до их появления.

— На колени, — приказал Ратников. — Руки за голову.

Зарубин улыбнулся, затем медленно расстегнул защитный костюм. Под ним не было взрывчатки, проводов или оружия. Голая грудь оказалась покрыта множеством старых шрамов. Некоторые оставили хирургические операции, другие — ожоги и порезы. В центре груди виднелся свежий круг, а внутри него было вырезано: «УЖЕ МЁРТВ».

— На колени, — повторил Ратников.

Человек подчинился. Опустившись на окровавленный пол, он положил руки на затылок и повернулся спиной. Абреков приблизился сбоку, надел наручники и провёл быстрый досмотр. Оружия не оказалось, однако под кожей предплечий прощупывались тонкие трубки, а возле ключиц были видны свежие проколы.

Агния подошла в респираторе и направила фонарь в рот задержанного. Язык действительно отсутствовал. Рана зажила давно. Небольшой динамик был закреплён на нижней челюсти, провод уходил под кожу, а звук передавался с внешнего устройства.

— Вы Фаддей Миронович Зарубин? — спросила она.

Мужчина кивнул.

— Ваши отпечатки есть в базе. Сейчас мы их сравним.

Он снова кивнул.

— Кто умер в вашей квартире?

Зарубин посмотрел на неё через плечо и несколько раз коснулся пальцем пола.

— Он хочет писать, — сказала Лидия.

Ратников положил перед ним прозрачный пакет и маркер. Наручники перестегнули вперёд, не снимая полностью. Доктор вывел крупными неровными буквами: «МОЯ СМЕРТЬ БЫЛА НУЖНА ИЛЬЕ».

— Чьё тело нашли вместо вас?

«ПАЦИЕНТА».

— Имя?

«ОН ДУМАЛ, ЧТО ЗАРУБИН». Агния прочитала и сжала губы. Подмена не требовала идеального сходства, если лицо погибшего было изуродовано осколком зеркала, а документы, отпечатки и образцы ДНК заранее заменили в базе. Пациента могли годами приучать к чужому имени, заставить повторять манеры врача, верить в его воспоминания, а затем привести в квартиру и позволить совершить самоубийство, которое он воспринимал как собственное решение.

— Вы сами создали этот метод, — сказала она. — Теперь им воспользовались против вас.

Зарубин написал: «МЕТОД НЕ ПРИНАДЛЕЖИТ СОЗДАТЕЛЮ, КОГДА НАУЧИЛСЯ ЖИТЬ».

— Метод не живёт, — ответила Агния. — Живёт человек, который им пользуется. Не пытайтесь снова превратить преступление в философию.

Доктор посмотрел на неё с прежней профессиональной снисходительностью. Даже стоя на коленях, со связанными руками и вырезанным на груди приговором, он сохранял ощущение превосходства. Он привык рассматривать людей как материал и не видел причины менять отношение только потому, что теперь материалом стал сам.

Эксперт снял отпечатки. Ответ пришёл через несколько минут: они принадлежали Фаддею Мироновичу Зарубину. Возраст, старые переломы пальцев и рубец после удаления опухоли также совпадали с медицинской картой. Перед ними находился настоящий врач, официально умерший утром. Ратников присел напротив.

— Где мой отец?

Зарубин написал: «В ДОМЕ».

— Каком?

«КОТОРЫЙ ТЫ НОСИШЬ В СЕБЕ». Ратников вырвал у него маркер.

— Ещё одна загадка — и я оставлю тебя здесь вместе с людьми, которых ты переделывал.

Доктор посмотрел на подражателей, лежавших возле кресел, и впервые на его лице появилось не презрение, а страх. Небольшой, почти незаметный, но настоящий.

— Значит, они тебя узнают, — продолжил Ратников. — Ты боялся не полиции и не суда. Ты боялся оказаться среди тех, кому отнял имена.

Зарубин протянул руку к маркеру. На этот раз он написал адрес загородного лечебного корпуса, закрытого после пожара девятнадцать лет назад. Ниже добавил: «АНДРЕЙ ТАМ. ЕСЛИ ЕЩЁ ОН».

— Что значит «если ещё он»?

«ИЛЬЯ МЕНЯЕТ ЛЮДЕЙ МЕСТАМИ».

— Как в случае Сереброва?

Зарубин кивнул.

— Сколько людей носили имя Антона?

Доктор указал на шахту с детскими телами.

— Семнадцать?

Он покачал головой и написал: «БОЛЬШЕ». Восьмая комната постепенно наполнялась сотрудниками следственной группы и медиками. Пострадавшим останавливали кровь, снимали остатки искусственных лиц, вводили антидоты и успокоительные. Некоторые называли настоящие имена, другие продолжали считать себя сотрудниками отдела. Мужчина, копировавший Абрекова, требовал вернуть ему служебное оружие и обещал написать рапорт на всех присутствующих. Татьяна держала Лидию за руку и повторяла своё имя, боясь, что снова забудет.

Илья с детским лицом сидел возле шахты. Он не подпускал врачей, пока Агния не пообещала, что его не станут называть Антоном. Тогда он поднялся и позволил надеть на себя одеяло.

— Настоящий Антон был твоим братом? — спросила Лидия.

— Нет.

— Ты говорил, что Илья был братом Антона.

— Так говорил доктор.

— Значит, это могло быть внушением?

— Здесь всё могло быть внушением.

Он посмотрел на Зарубина.

— Кроме боли. Боль всегда была настоящей.

Доктор отвернулся.

Из центрального резервуара продолжала вытекать кровь. Мозговая ткань осела на дно, провода висели бесполезными нитями. Эксперты отключили аппаратуру от сети, но экран над восьмым креслом снова включился. Илья появился без цифровых искажений, сидя в незнакомой комнате. На этот раз рядом с ним находился Андрей Ратников.

Старик был привязан к стулу. Китель сняли, руки лежали на подлокотниках ладонями вверх. Вокруг запястий темнели глубокие разрезы. Кровь собиралась в металлические ёмкости, но текла медленно: организм старика уже не мог отдавать её в нужном количестве.

— Ты взял доктора живым, — сказал Илья. — Отец огорчён.

Андрей Георгиевич поднял голову. Взгляд оставался ясным.

— Не приезжай, Герман.

— Ты действительно мой отец?

— К сожалению.

— Почему мы похоронили другого?

— Потому что мёртвому человеку проще работать.

— Ты продолжал программу?

— Я пытался её остановить.

Зарубин внезапно дёрнулся. Наручники натянулись, из-под кожи предплечья выступила кровь. Он замотал головой и начал что-то хрипеть, не имея языка для слов.

— Доктор не согласен, — произнёс Илья. — Он считает Андрея Георгиевича своим лучшим сотрудником.

Ратников повернул Зарубина к экрану.

— Кто лжёт?

Доктор схватил маркер и написал прямо на полу: «ОБА». Андрей прочитал надпись на экране.

— Фаддей всегда любил точные диагнозы.

— Что произошло после твоей официальной смерти? — спросил Ратников.

— Илья вышел из-под контроля. Он понял, что может не повторять преступления, а заставлять других повторять его собственные. Зарубин считал это высшим результатом программы. Я хотел уничтожить материалы.

— Ты держал Антона в стене.

— Не я.

— Агния видела тебя рядом с его матерью.

— Я удерживал женщину, которая пыталась убить ребёнка.

— А после её смерти передал ребёнка Зарубину.

Отец закрыл глаза.

— Да.

— Тогда не рассказывай, что спасал людей.

— Я не прошу оправдания.

— Чего ты хочешь?

— Чтобы ты убил Илью, прежде чем он откроет остальные комнаты.

На лице человека рядом с ним не появилось обиды. Илья слушал спокойно, почти внимательно.

— Сколько их? — спросил Ратников.

— Мы построили восемь основных помещений и двадцать четыре наблюдательных. В каждом находились дети.

— Где остальные?

— Илья знает.

— Сколько из них живы?

Андрей Георгиевич посмотрел на человека рядом.

— Лучше спроси, сколько из них по-прежнему считают себя людьми.

Илья взял со стола скальпель. Провёл тупой стороной по горлу старика и остановился возле сонной артерии.

— Приезжай в старый лечебный корпус один. Доктора возьми с собой. Если появится полиция, твой отец умрёт, а все подготовленные субъекты получат команду выйти.

— Что они сделают?

— То, чему их учили.

— Назови условие точнее.

— У каждого есть человек, которого он должен убить. Кто-то ждёт десять лет, кто-то двадцать. Они живут нормальной жизнью, растят детей, работают врачами, полицейскими, учителями. Им нужен только голос.

— Твой?

— Их собственный.

— Если ты запустишь команду, тебя найдут.

— После первого десятка смертей вы перестанете искать меня и начнёте искать друг друга.

Илья наклонился к Андрею Ратникову.

— Скажи сыну, кого должен убить он.

Старик молчал.

Скальпель вошёл в кожу шеи. Кровь появилась тонкой линией.

— Говори.

— Зарубина.

Доктор отступил от экрана, насколько позволяли наручники.

— Почему? — спросил Герман.

— Ты был резервным субъектом. Если программа окажется раскрыта, тебе должны были вернуть память и направить агрессию на врача. Моё самоубийство инсценировали так, чтобы запустить этот механизм.

— Поэтому меня привели к его «трупу»?

— Да.

— Значит, желание убить его может быть не моим.

— Теперь понимаешь, почему нельзя приезжать.

Илья улыбнулся.

— Поздно. Герман уже держал нож, разрезал ребёнка и почувствовал, что страх исчезает вместе с первой кровью. Осталось напомнить телу.

Экран показал другую запись. Ратников находился в собственной спальне, лежал без сознания, а человек в белой маске делал надрезы на его ладонях. Затем в комнату вошёл Зарубин. Живой, без защитного костюма. Он сел возле кровати и долго смотрел на Германа.

— Вы приходили ко мне, — сказал Ратников.

Доктор написал: «МЕНЯ ЗАСТАВИЛИ».

— Ты мог предупредить.

«ТОГДА УМЕРЛИ БЫ ДРУГИЕ».

— Ты всегда находишь диагноз для собственной трусости.

Зарубин опустил голову.

На видео он прикладывал к шее Ратникова устройство и произносил фразы, которые должны были разрушить защиту памяти. Голос сохранялся, потому что язык ему удалили позже. Доктор повторял: «Ты уже убивал. Ты хочешь закончить. Когда увидишь мою кровь, вспомнишь нож».

Запись оборвалась.

Ратников посмотрел на свои ладони. Круглые порезы продолжали кровоточить. Теперь становилось ясно, почему вид Зарубина вызывал не только ненависть, но почти физическое желание причинить ему боль. Это чувство могло быть справедливым, однако преступник заранее усилил его, соединив настоящую вину врача с командой, вложенной в детское сознание.

— Уведите Зарубина, — приказал Ратников.

Доктор побледнел и начал отступать.

— В бронированную машину, отдельный маршрут, двое сотрудников из внешнего подразделения. Лица проверить по документам, отпечаткам и кодовой фразе. Никому не сообщать конечный адрес.

Абреков посмотрел на него.

— Куда повезём?

— Пока будем решать — оставить в машине. Он не должен попасть ни в больницу, ни в управление.

Зарубина подняли. В этот момент один из освобождённых пациентов, мужчина с лицом Эльцина, неожиданно бросился вперёд. Никто не успел его остановить. Он схватил с медицинского стола хирургические ножницы и вонзил доктору под ключицу.

Кровь хлынула на защитный костюм. Ратников почувствовал, как внутри него что-то изменилось. Звук вокруг отдалился, движения людей стали медленными. Он видел только кровь Зарубина и знал, что должен подойти, взять ножницы и закончить начатое. Команда сработала. Он сделал шаг. Затем второй. Зарубин смотрел на него и понимал, что происходит.

— Герман! — крикнула Агния.

Голос не остановил его. Чужая программа уже связала кровь врача с обещанным освобождением: ещё один удар — и исчезнет подвал, перестанет плакать мальчик, мать откроет глаза, отец перестанет существовать.

Ратников схватил ножницы. Зарубин закрыл глаза. Герман поднял руку, но вместо нового удара перерезал пластиковый хомут на запястьях врача, затем заставил его ладонями зажать рану.

— Не получишь лёгкой смерти.

Доктор открыл глаза.

Ратников приблизился к его лицу.

— Ты будешь жить, помнить и отвечать за каждого ребёнка, которого превратил в чужое имя.

Программа требовала убийства. Он оставил человека в живых, и именно это оказалось первым поступком, который принадлежал только ему. Зарубина перевязали и повели к выходу. Мужчина, напавший на него, сидел на полу и плакал, повторяя, что доктор убил его мать. Лидия пыталась выяснить настоящее имя, но он уже не отвечал. На экране Илья аплодировал.

— Хорошо, Герман. Ты научился сопротивляться первой команде.

— Сколько их во мне?

— Ты узнаешь.

— Я приеду.

— Один?

— Вместе с Зарубиным.

— Тогда увидишь отца живым.

Экран погас. По дороге наверх Ратников почувствовал, что в ладони находится небольшой предмет. Он разжал пальцы. Там лежал молочный зуб из миски в седьмой комнате. Герман не помнил, когда взял его. На корне была вырезана буква: «М».

— Что это? — спросила Лидия.

— Не знаю.

Агния посмотрела на зуб и остановилась.

— Я знаю.

— Говори.

— В программе детям давали первую букву имени человека, которого они должны были убить после выпуска.

— Кого означала «М»?

— Мать.

Ратников почувствовал прежнюю мягкую ткань под ладонями, слабое движение женских рук и кровь, прошедшую через белую наволочку.

— Значит, запись настоящая?

— Это ещё ничего не доказывает.

— Зуб находился у меня.

— Его могли вложить.

— Когда?

Никто не ответил. Телефон Абрекова зазвонил. Он выслушал сообщение и медленно опустил аппарат.

— Что произошло? — спросил Ратников.

— Вскрыли тело женщины, которую считали твоей матерью.

— Зачем?

— После найденных записей прокуратура дала разрешение на эксгумацию.

— И?

— В гробу нет тела.

Там находилась только окровавленная подушка, несколько детских зубов и фотография двенадцатилетнего Германа. На обороте рукой Андрея Ратникова было написано: «ПЕРВАЯ КОМАНДА ВЫПОЛНЕНА. СУБЪЕКТ ГОТОВ». В тот же момент в разных районах города семнадцать человек получили телефонный звонок. Все услышали собственные голоса. И каждый голос произнёс одно слово:

— Начинай.



                Глава 11. Семнадцать голосов.



  Первое убийство произошло через сорок три секунды после звонка. Женщина сорока двух лет, работавшая заведующей аптекой, вошла в подсобное помещение, достала из металлического шкафа хирургический скальпель и вернулась в торговый зал, где её мать выбирала лекарства от давления. Камера записала, как дочь спокойно приблизилась к пожилой женщине, обняла её, прошептала несколько слов и одним движением перерезала горло. После этого она опустилась рядом, прижала ладонь к ране и начала собирать кровь в маленькую стеклянную бутылку, которую принесла из дома.

Когда охранник попытался её остановить, женщина не сопротивлялась. Она только повторяла:

— Я выпустила из неё голос.

Второй подражатель оказался школьным учителем. Услышав команду, он прервал урок, попросил детей положить головы на парты и включил запись колыбельной. Затем вышел в коридор, нашёл директора школы и нанёс ему семь ударов ножом. Каждый удар сопровождался одним и тем же вопросом:

— Ты помнишь моё имя?

Директор умер до приезда скорой помощи. Учитель вернулся в класс, сел за стол и продолжил урок, не замечая крови на руках. Дети подняли головы только после того, как закончилась колыбельная.

Третий человек не успел добраться до назначенной жертвы. Молодой сотрудник банка поднялся на крышу жилого дома, откуда видел окна квартиры бывшей жены. В руке он держал молоток, на груди под рубашкой обнаружили вырезанную букву «Е». Когда полицейские приблизились, мужчина начал разговаривать голосом женщины, утверждая, что уже убил себя её руками. Затем шагнул с края, но страховочная конструкция задержала одежду, и его сняли живым.

Четвёртый находился за рулём рейсового автобуса.

Пятый работал хирургом.

Шестой служил в полиции.

Семнадцать человек жили в разных районах, не были знакомы между собой, никогда не состояли на психиатрическом учёте и до звонка не привлекали внимания. У каждого имелась работа, семья и тщательно выстроенная биография. Некоторые годами обращались к врачам из-за бессонницы, провалов памяти, повторяющихся кошмаров и необъяснимых следов крови на одежде, однако ни один специалист не увидел общей причины. Им назначали успокоительные, советовали отдых, лечили тревогу и возвращали домой, где программа продолжала ждать нужного голоса.

Информация поступала в управление одновременно по нескольким каналам. Абреков занял место в оперативном штабе и потребовал объединить вызовы, связанные с внезапной агрессией, убийствами родственников и странным поведением людей без криминального прошлого. Уже через пять минут стало ясно, что Илья не блефовал. Звонок запустил не отдельных преступников, а сеть, созданную задолго до появления отдела.

— Девять адресов установлены, — сообщил дежурный. — По четырём группы уже работают. Трое задержаны, двое погибли. Остальные перемещаются.

— Откуда у нас девять, если звонков семнадцать?

— Остальные номера зарегистрированы на чужие документы или отключены.

— Поднимайте геолокацию, камеры, банковские операции, транспортные карты. Люди могли сменить телефоны, но команда всё равно до них дошла, значит, система знала новые номера.

На большом экране появился план города. Красные отметки показывали места нападений. Они располагались не хаотично, а складывались в широкий круг, внутри которого находилось здание управления.

Лидия заметила это первой.

— Он окружает отдел.

— Зачем? — спросил Абреков.

— Чтобы мы считали себя центром.

— Мы и есть цель.

— Нет. Мы зрители. Целью являются те, кого они должны убить.

Агния просматривала старые документы, найденные в восьмой комнате. В списках программы возле каждого ребёнка стояли буквы, соответствовавшие назначенным жертвам: «М» — мать, «О» — отец, «Б» — брат, «В» — врач, «С» — следователь. Рядом находились контрольные фразы, способные либо запустить агрессию, либо временно остановить её.

Большая часть страниц была повреждена. Некоторые слова Зарубин выжег, другие заменил цифровыми кодами, однако общий принцип сохранялся: подражатель должен был услышать собственный голос, произносящий команду, а затем увидеть кровь человека, связанного с первоначальной травмой. После этого настоящее и внушённое воспоминания соединялись, и убийство воспринималось не как преступление, а как завершение события, начатого в детстве.

— У программы должен быть обратный ключ, — сказала Агния. — Зарубин не мог оставить субъекта без возможности остановки.

Доктор сидел в бронированной машине во внутреннем дворе. Рану под ключицей обработали, руки и ноги закрепили, динамик во рту отключили. Рядом находились двое сотрудников внешнего подразделения, чьи личности проверили несколько раз. Зарубин знал, что его повезут к старому лечебному корпусу, но не знал маршрута.

Агния спустилась к машине и показала ему список.

— Мне нужна команда остановки.

Доктор покачал головой.

— Если они убьют назначенных людей, Илья больше не станет вас защищать. Вы для него не отец и не учитель. Вы доказательство, которое нужно уничтожить.

Зарубин отвернулся.

— Уже погибли люди. Следующими могут стать дети.

Доктор закрыл глаза.

Агния взяла его за подбородок и повернула к себе.

— Ты называл их субъектами, потому что боялся произнести слово «ребёнок». Субъект не плачет, не зовёт мать и не приходит ночью во сне. Но они были детьми, Фаддей. Ты резал их, ломал память, заставлял принимать чужие имена, а теперь один из них продолжает твою работу. Если в тебе осталось хотя бы понимание того, что ты сделал, дай ключ.

Зарубин открыл глаза. В них не было раскаяния, но появился страх перед человеком, превратившим метод в приговор создателю. Он протянул руку к маркеру и написал на прозрачной стенке машины:

«НАЗОВИ ПЕРВОЕ ИМЯ».

— Этого достаточно?

Он добавил:

«ПОКА НЕ ОТВЕТИТ — НЕ СУЩЕСТВУЕТ».

Агния передала фразу штабу. Всем группам приказали обращаться к подражателям спокойно, не использовать присвоенные имена и спрашивать, как их называли до программы. Метод не гарантировал остановки, однако других средств не существовало.

Первой его применила Лидия.

Она приехала в квартиру, где сорокалетний мужчина удерживал собственного отца. Подражатель связал старика электрическим проводом, уложил на кровать ладонями вверх и нарисовал на груди кровавый круг. Внутри лежал нож. Мужчина стоял возле окна, прижимая лезвие к шее отца, и называл себя Михаилом, хотя в паспорте значилось другое имя.

Лидия вошла без оружия. Бойцы оставались за дверью.

— Михаил, посмотрите на меня.

— Меня так зовут.

— Нет. Это имя дали после комнаты.

— Другого не было.

— Было. Как вас называла мать?

— Она лгала.

— Возможно. Но каким именем?

Мужчина сильнее прижал нож. Из-под лезвия показалась кровь.

— Не существует.

— Пока не ответите — не существует.

Фраза подействовала. Его лицо изменилось, взгляд потерял неподвижность, рука дрогнула.

— Что вы сказали?

— Назовите первое имя.

— Он запретил.

— Кто?

— Доктор.

— Доктора здесь нет.

— Он внутри.

— Где именно?

Мужчина ударил себя кулаком по виску.

— Здесь.

— Тогда заставьте его услышать. Как вас звали до Михаила?

Подражатель закрыл глаза. Из носа пошла кровь. Он продолжал держать нож, но уже не видел отца.

— Артём.

— Кто вы?

— Михаил.

— Это второе имя. Кто был первым?

— Артём.

— Громче.

— Артём.

— Ещё раз.

— Меня зовут Артём!

Нож выпал.

Старик на кровати заплакал, но не от страха. Он повторял имя сына, которого никто не произносил почти тридцать лет.

На двух других адресах ключ тоже сработал. Женщина, пытавшаяся утопить сестру в ванной, вспомнила, что до программы её звали Верой. Полицейский, направивший оружие на бывшего следователя, назвал себя Павлом и позволил надеть наручники.

Однако не все первые имена сохранились.

Шестой подражатель, хирург областной больницы, заперся в операционной вместе с пациентом. Назначенной жертвой оказался мужчина, который в детстве работал санитаром у Зарубина и участвовал в фиксации детей. Хирург не помнил имени, данного при рождении. На вопрос переговорщика он отвечал:

— Моё первое имя — нож.

Перед задержанием он успел вскрыть пациенту грудную клетку без анестезии. Мужчина оставался в сознании, потому что подражатель хотел, чтобы тот видел собственное сердце. Когда группа ворвалась, хирург стоял над открытым телом и держал окровавленный орган в ладони, хотя сердце ещё было соединено с сосудами и продолжало сокращаться.

— Скажите первое имя! — крикнул переговорщик.

Хирург посмотрел на живое сердце и ответил:

— Вот оно.

Он сжал пальцы.

Пациент умер.

Подражатель позволил задержать себя только после того, как написал кровью на хирургической маске:

«ДОКТОР СКАЗАЛ, ЧТО БОЛЬ ВОЗВРАЩАЕТ ЛИЦО».

К полудню установили четырнадцать из семнадцати активированных людей. Пятерых удалось взять живыми до убийства, троих — после. Четверо погибли при задержании или покончили с собой. Двое продолжали двигаться к неизвестным целям. Ещё трое не проявились, и именно их молчание пугало сильнее всего: команда могла не запустить агрессию сразу, а только открыть старую часть сознания, после чего человек выбрал бы время самостоятельно.

Ратников наблюдал за операцией из машины. На соседнем сиденье находился Зарубин, отделённый прозрачной бронированной перегородкой. Врач писал короткие пояснения, когда узнавал код или адрес, но избегал смотреть на фотографии погибших.

— Семнадцать звонков соответствуют семнадцати жетонам? — спросил Ратников.

Доктор написал:

«НЕТ. ЖЕТОНОВ БЫЛО БОЛЬШЕ».

— Сколько людей прошли программу?

«ВОСЕМЬДЕСЯТ ТРИ».

— Сколько живы?

Зарубин долго не отвечал.

«НЕ ЗНАЮ».

— Сколько способны убивать по команде?

«КАЖДЫЙ ЧЕЛОВЕК СПОСОБЕН».

Ратников ударил ладонью по перегородке.

— Не прячься за общими словами. Сколько подготовленных субъектов?

Доктор написал цифру:

«41».

— Значит, сегодня активировали меньше половины.

Зарубин кивнул.

— Почему остальных не тронули?

«ИСПЫТАНИЕ».

— Илья проверяет систему?

«ТЕБЯ».

Ратников посмотрел на собственные руки. Круги на ладонях закрыли повязками, но кровь продолжала просачиваться. Молочный зуб с буквой «М» находился в пакете у экспертов. Эксгумация показала, что тела матери в могиле не было. Это позволяло надеяться, что запись её убийства являлась частью внушения, но одновременно означало, что женщина могла прожить ещё много лет под другим именем, став очередной фигурой программы.

— Моя мать жива?

Зарубин отвёл глаза.

Ратников открыл дверь перегородки и схватил его за горло.

— Отвечай.

Доктору не требовался голос. Страх на лице сказал раньше руки. Затем он вырвал маркер и написал на собственном колене:

«БЫЛА ЖИВА ПЯТЬ ЛЕТ НАЗАД».

— Где?

«КОРПУС».

— Тот, куда мы едем?

Он кивнул.

— Что вы с ней сделали?

«АНДРЕЙ СПАС ЕЁ ОТ ТЕБЯ».

— Я был ребёнком.

«ТЫ ПЫТАЛСЯ ЗАДУШИТЬ».

Ратников отпустил его.

В памяти снова возникла кровать, белая наволочка и руки матери. Однако теперь появилось продолжение: отец оттолкнул Германа, поднял женщину, отнёс в другую комнату, а Зарубин сделал инъекцию. Ребёнку показали неподвижное тело и сказали, что он убил мать. Затем женщину вывезли, сменили документы и поместили в закрытый корпус.

— Зачем убеждать меня в убийстве?

Зарубин написал:

«ВИНА ПОДЧИНЯЕТ ЛУЧШЕ СТРАХА».

Машина выехала за город. За ней следовали два автомобиля сопровождения, но на расстоянии, чтобы не нарушить условие Ильи. Абреков остался в штабе, Лидия работала с задержанными, Агния ехала во второй машине вместе с медицинской группой. Ратников не сообщил Илье о сопровождении; он уже понимал, что преступник всё равно увидит их раньше, чем они приблизятся.

Старый лечебный корпус находился в лесу за бетонным забором. Пожар уничтожил верхний этаж, окна заколотили, дорога заросла. На воротах сохранилась табличка психоневрологического интерната, закрытого по решению комиссии после гибели семи пациентов.

Возле въезда стоял человек.

Сначала Ратников решил, что это Корнев, но, подъехав ближе, увидел форму сотрудника полиции. Мужчина держал табельное оружие у виска. Рядом на земле лежала женщина в гражданской одежде, её грудь была залита кровью.

— Один из активированных, — сказал водитель.

Ратников вышел.

— Положите оружие.

Полицейский посмотрел на него.

— Я опоздал.

— Куда?

— Она должна была умереть до вашего приезда.

— Кто она?

— Моя сестра.

Женщина на земле застонала. Она была жива. Пуля прошла через плечо.

— Назовите первое имя, — сказал Ратников.

Полицейский усмехнулся.

— У меня не было имени. Был номер.

— Какой?

— Восемь.

— Как вас называла сестра?

Его взгляд дрогнул.

— Она не знала, что я жив.

— Но как называла раньше?

— Женькой.

— Значит, вы Евгений.

— Я номер восемь.

— Вы Евгений. Ваша сестра жива. Опустите оружие и помогите ей.

Мужчина посмотрел на кровь возле её плеча.

— Доктор сказал, что если не закончу, умрёт мать.

— Где она?

— Внутри.

— Мы её найдём.

— Вы не знаете, которая из них моя.

Ратников приблизился ещё на шаг.

— Тогда пойдём искать вместе.

Полицейский медленно опустил пистолет.

Выстрел пришёл из окна лечебного корпуса.

Пуля вошла ему в затылок. Лицо исчезло в облаке крови, тело упало рядом с сестрой. Она закричала и попыталась ползти к нему, оставляя за собой красный след.

Второй выстрел ударил в капот машины.

Сотрудники сопровождения открыли огонь по окну. Стекло рассыпалось, но стрелка там уже не было.

Ратников затащил раненую женщину за автомобиль. Медики перевязали плечо. Она повторяла имя брата и не понимала, почему он пытался её убить.

Зарубин сидел внутри машины, прижавшись к перегородке. На запотевшем стекле он написал пальцем:

«ОН НАЧАЛ ОТКРЫВАТЬ ОСТАЛЬНЫХ».

Телефон Ратникова зазвонил.

— Ты привёл полицию, — сказал Илья.

— Ты и так их видел.

— Конечно. Но мне требовалось понять, способен ли ты снова солгать отцу.

— Где он?

— В актовом зале. Доктор должен войти первым.

— Моя мать внутри?

— Внутри много матерей. Некоторые ещё помнят детей.

— Я спросил о своей.

— Она ждёт тебя девятнадцать лет.

— Ты сказал Зарубину, что пять лет назад она была жива.

— Доктор не знает, что такое смерть. Для него человек умирает, когда перестаёт помнить имя.

Связь оборвалась.

Зарубина вывели из машины. На него надели бронежилет и закрепили датчик движения. Доктор дрожал, хотя старался сохранять спокойствие. Когда они подошли к входу, он остановился и написал:

«ЕСЛИ УВИДИШЬ МАТЬ, НЕ СЛУШАЙ ЕЁ».

— Почему?

«ОНА ПЕРВАЯ НАУЧИЛАСЬ ПЕРЕДАВАТЬ КОМАНДУ».

— Илья использовал её?

Зарубин покачал головой.

«ИЛЬЯ УЧИЛСЯ У НЕЁ».

Внутри корпуса горел свет. Коридоры были вымыты, на стенах висели свежие детские рисунки. Несмотря на официальное закрытие, здание продолжали использовать. Из палат доносились шёпот, плач и повторяющиеся голоса.

За первой дверью сидели женщины разных возрастов. Каждая держала на руках свёрнутое одеяло и качала его как ребёнка. У некоторых на одежде темнела кровь, но определить источник было невозможно.

Когда вошёл Ратников, женщины одновременно подняли головы.

— Герман пришёл, — сказала одна.

— Герман убил мать, — ответила другая.

— Герман открыл дверь.

— Герман должен закончить.

Зарубин закрыл глаза и пошёл быстрее.

Во второй палате находились мужчины, сидевшие лицом к стене. На спинах у всех были вырезаны слова «не первый». Раны имели разную давность: одни превратились в грубые рубцы, другие продолжали кровоточить.

Один мужчина обернулся.

— Доктор вернулся.

Остальные поднялись.

Сотрудники направили оружие, но Ратников приказал не стрелять. Мужчины не нападали. Они только смотрели на Зарубина с таким молчаливым узнаванием, что врач начал отступать.

— Они помнят вас, — сказал Ратников.

Зарубин написал на стене маркером:

«ОНИ ПОМНЯТ РОЛЬ».

— Для них этого достаточно.

Актовый зал находился в конце главного коридора. Двери были распахнуты. На сцене стояли два кресла.

В одном сидел Андрей Ратников.

Во втором — пожилая женщина.

Герман узнал мать не по лицу. Оно изменилось, постарело и стало почти неподвижным. Он узнал её по левой руке, которую она всегда держала возле груди после старой травмы.

Перед креслами стоял Илья.

— Семья снова вместе, — произнёс он.

Ратников вошёл в зал. Зарубин остановился за его спиной.

Мать открыла глаза.

— Герман.

Он сделал шаг к сцене.

Она улыбнулась.

— Подойди, сынок. Я ждала, когда ты снова принесёшь подушку.

Андрей Георгиевич поднял голову.

— Не слушай её.

Женщина повернулась к мужу.

— Ты всё ещё думаешь, что спас его?

— Я хотя бы пытался.

— Ты сделал из сына убийцу.

— А ты сделала из Ильи Первого.

Илья поклонился ей, как ученик учителю. Мать Ратникова посмотрела на Зарубина.

— Фаддей, ты вернулся. Подойди ко мне.

Доктор попятился.

— Он боится, — сказала женщина. — Значит, ещё помнит своё первое имя.

Зарубин развернулся к выходу.

Двери актового зала закрылись. Из замков вышли металлические штыри. Свет погас, затем на стенах загорелись экраны. На каждом показывали одно из семнадцати нападений, произошедших после звонка. Кровь, крики, тела, руки подражателей и лица людей, не понимавших, почему близкий человек внезапно начал их убивать. Мать Германа смотрела на записи спокойно.

— Это не Илья их открыл, — сказала она. — Это сделала я.

— Зачем?

— Чтобы ты пришёл.

— Я пришёл.

— Тогда закончи первую команду.

Над сценой опустился белый экран. На нём появилась надпись: «МАТЬ». Женщина откинулась в кресле и закрыла глаза.

— Теперь возьми подушку, Герман.

За его спиной раздался щелчок. Зарубин держал пистолет, выхваченный у одного из сотрудников. Ствол был направлен Ратникову в спину. Доктор улыбнулся окровавленным ртом. Из динамика вместо языка прозвучал его собственный голос:

— Субъект готов. Последняя команда начинается.



                Глава 12. Первое имя.



  Пистолет в руке Зарубина дрожал, но ствол оставался направленным Ратникову в спину. Доктор стоял возле закрытых дверей актового зала, прижав раненую руку к телу, и впервые за всё время перестал выглядеть человеком, управляющим происходящим. Он оказался внутри собственного метода, окружённый пациентами, которых лишил имён, и теперь пытался спасти жизнь единственным способом, которому обучал других: выполнить команду раньше, чем страх заставит сделать это кого-нибудь ещё.

Из устройства, установленного вместо языка, продолжал звучать его прежний голос, записанный много лет назад:

— Субъект готов. Последняя команда начинается.

Зарубин замотал головой, пытаясь показать, что не управляет воспроизведением. Однако палец лежал на спусковом крючке, а в его глазах уже возникло знакомое раздвоение между собственным намерением и внушённой необходимостью. Он создал систему, в которой человек мог совершить убийство и остаться уверенным, что его руками управлял другой. Теперь та же возможность стала его единственным оправданием.

— Положи оружие, — сказал Ратников.

Доктор свободной рукой написал на стене: «УБЕЙ ЕЁ, ИНАЧЕ ОНИ ВЫЙДУТ».

— Они уже вышли.

«НЕ ВСЕ».

— Сколько осталось?

Зарубин вывел цифру: «24». Мать Ратникова сидела на сцене с закрытыми глазами и улыбалась, словно разговор происходил не о её смерти, а о давно обещанном семейном ужине. Андрей Георгиевич, связанный в соседнем кресле, пытался освободить руки; порезы на запястьях раскрывались, кровь стекала по пальцам и собиралась под стулом. Илья стоял между ними, наблюдая за Германом с терпеливым интересом врача, ожидающего реакции пациента на последнюю дозу препарата.

— Не слушай Зарубина, — сказал Андрей. — Если убьёшь мать, команда всё равно уйдёт.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что она уже дала её.

Женщина открыла глаза.

— Наконец ты сказал правду.

— Что ты сделала? — спросил Герман.

— Позвала детей домой.

— Эти люди давно не дети.

— Для боли человек не взрослеет. Тело стареет, учится работать, рожает других детей, улыбается на семейных фотографиях, но внутри всё равно остаётся комната, где его однажды заперли. Нужно только открыть дверь.

— Ты помогала Зарубину?

— Сначала он изучал меня, потом начал слушать. Фаддей считал, что внушение требует препаратов, экранов и электричества, потому что не понимал простого: человеку достаточно дать правильное объяснение его страданию. Сказать, кто виноват, разрешить ненавидеть и пообещать, что кровь вернёт отнятое. После этого он сам найдёт нож.

Зарубин попытался возразить, но динамик передавал только чужую запись. Из его горла вырвался бессильный хрип.

Женщина посмотрела на него с презрением.

— Ты был хорошим техником, Фаддей, но плохим знатоком души. Ты умел разрушать память, а я научила разрушенных людей любить своё безумие.

Ратников смотрел на мать и пытался найти в её лице женщину, которая укрывала его ночью, грела руки над плитой и оставляла свет в коридоре, когда он боялся темноты. От прежнего лица сохранились отдельные движения: едва заметный наклон головы, складка возле рта, привычка держать левую руку у груди. Всё остальное принадлежало человеку, прожившему девятнадцать лет внутри закрытой системы, где материнство, вина и болезнь давно смешались.

— Ты приказала мне задушить тебя?

— Я просила избавить меня от боли.

— Мне было двенадцать.

— Поэтому ты ещё умел любить без расчёта.

— Это была не любовь.

— А что?

— Болезнь, которую ты передала ребёнку.

Её улыбка исчезла.

— Не называй болезнью то, что помогло мне выжить.

— Выжить — не значит остаться человеком.

Илья приблизился к Ратникову.

— Вы говорите как полицейский, Герман Андреевич, но судите как сын. Разве государство делает иначе? Оно причиняет боль, чтобы остановить преступление, лишает свободы, чтобы освободить других, и называет насилие законным, если на нём стоит подпись.

— Закон хотя бы признаёт границу.

— Границу проводит тот, у кого оружие.

— Нет. Граница проходит там, где человек перестаёт отвечать за сделанное и начинает прикрываться чужой волей.

Илья посмотрел на Зарубина.

— Тогда доктор невиновен. Он выполняет команду.

— Нет. Он создал возможность прятаться за ней.

Ратников медленно повернулся к врачу, подставляя грудь под ствол.

— Стреляй, Фаддей. Если палец тебе не принадлежит, бояться нечего.

Зарубин сильнее сжал рукоять. Из раны под ключицей снова пошла кровь. Он поднял пистолет, прицелился в грудь Германа, но не выстрелил.

— Давай. Докажи собственную теорию.

Доктор закрыл глаза и опустил оружие.

Мать Ратникова рассмеялась.

— Поздно учиться быть человеком.

Она произнесла одно слово:

— Начинайте.

Двери палат распахнулись.

В коридоре возник тяжёлый топот. Мужчины с изрезанными спинами и женщины, державшие пустые одеяла, двинулись к актовому залу. Некоторые шли спокойно, другие бежали, сталкиваясь и падая. В руках у них были ножи, осколки стекла, металлические детали кроватей. Те, кому не досталось оружия, раздирали собственные запястья зубами, размазывали кровь по лицам и повторяли имена людей, назначенных им для убийства.

Сотрудники заняли позиции возле дверей. Ратников приказал не открывать огонь без прямой угрозы, но первая женщина бросилась на бойца, закрываясь свёрнутым одеялом. Под тканью находился заточенный металлический прут. Он вошёл сотруднику под бронежилет. Боец выстрелил почти вплотную, и кровь женщины ударила на белое полотно, которое она продолжала прижимать к груди как ребёнка.

После первого выстрела зал перестал подчиняться приказам.

Люди ворвались одновременно. Одни нападали на сотрудников, другие искали Зарубина, третьи бросались друг на друга, узнавая в чужих лицах родителей, врачей и следователей. Они выкрикивали первые и присвоенные имена, путали настоящее с прошлым, просили о помощи и в тот же момент вонзали оружие в того, кто пытался помочь. Кровь покрывала пол, ступени сцены и стены; люди скользили в ней, падали, поднимались, продолжая выполнять команды, полученные десятилетия назад.

Агния и Лидия вошли через боковой проход вместе с медицинской группой. Они повторяли фразу остановки, заставляя подражателей вспоминать первые имена, но в общем крике слова теряли силу. Один мужчина ответил, что его звали Колей, бросил нож и сразу получил удар в шею от женщины, считавшей его своим отцом. Другая, услышав забытое имя, прижалась к стене и начала плакать, однако человек за её спиной разбил ей голову металлической ножкой стула.

Абреков добрался до сцены, прикрывая Лидию. Кровь из укушенного запястья пропитала повязку, но он продолжал удерживать оружие.

— Выводи родителей! — крикнул он Ратникову. — Мы расчистим проход!

Илья отступил к матери Германа. В руке появился тонкий хирургический нож.

— Если освободите её, остальные не остановятся.

— Они и так не остановились.

— Тогда убейте источник.

— Источник не человек. Источник — ложь, которую вы заставили их принять.

— Красиво сказано. Только кровь от этого не перестала течь.

Ратников поднялся на сцену. Зарубин стоял возле стены, всё ещё держа опущенный пистолет. К нему уже двигались трое бывших пациентов. Они узнали врача, несмотря на старость, отсутствие языка и кровь на лице.

Первым подошёл мужчина с вырезанной на спине надписью. Он остановился в шаге от Зарубина.

— Назови меня.

Доктор отступил.

— Назови имя, которое отнял.

Зарубин попытался что-то сказать, но из горла вышел только хрип.

Мужчина улыбнулся.

— Теперь у тебя тоже нет голоса.

Он ударил врача заточенным куском металла в живот. Зарубин выстрелил. Пуля вошла нападавшему в грудь, но тот не упал и нанёс второй удар. К ним присоединились ещё двое. Один вырвал пистолет, другой повалил доктора на пол.

Ратников мог вмешаться.

На мгновение программа снова ожила внутри него, предлагая простое решение: отвернуться и позволить жертвам закончить работу. Зарубин заслуживал суда, но его смерть избавляла от допросов, воспоминаний и необходимости признать, сколько преступлений совершили люди, служившие государству. Оставить доктора на растерзание было легче, чем спасти.

Герман спрыгнул со сцены и выстрелил в потолок.

— Назовите первые имена!

Нападавшие не остановились.

— Вы хотите вернуть себя или умереть теми, кого создал он?

Мужчина с простреленной грудью поднял голову.

— Меня звали Арсением.

— Арсений, отойди.

— Он убил мою мать.

— Тогда останься живым и расскажи это суду.

— Суд не видел подвала.

— Теперь увидит.

Арсений посмотрел на Зарубина, под которым уже собиралась кровь, и отступил. Второй мужчина продолжал резать врача. Абреков ударил его рукоятью пистолета и оттащил. Третью женщину удержала Лидия.

Зарубин остался лежать. На животе было несколько глубоких ран, из разорванной ткани выступала кровь. Агния опустилась рядом, попыталась зажать повреждения, но врач схватил её за руку и покачал головой.

— Ты будешь жить, — сказала она. — Хотя бы назло тем, кто считает смерть освобождением.

Зарубин достал из-под одежды маленький стеклянный контейнер. Внутри находилась капсула. Прежде чем Агния успела перехватить руку, он раздавил её зубами.

— Нет!

Доктор судорожно вдохнул. Тело выгнулось, пальцы впились в рану. Изо рта пошла кровь, смешанная с пеной. Агния пыталась очистить дыхательные пути, но яд действовал слишком быстро. Через несколько секунд сердце остановилось.

Фаддей Зарубин умер во второй раз.

На этот раз при свидетелях, под собственным именем и среди людей, которых превратил в чужие копии.

На сцене Андрей Георгиевич сумел освободить одну руку. Он выдернул из подлокотника металлическое крепление и ударил Илью, когда тот приблизился к Герману. Лезвие прошло мимо шеи сына и вошло старику в бок.

Илья повернул нож.

Андрей не закричал. Он схватил нападавшего за запястье и удерживал, пока Ратников не выбил оружие. Илья отступил, прижимая руку к разбитому лицу. Край кожи возле виска отклеился.

Это снова была маска.

Герман сорвал её.

Под ней находилось лицо Аркадия Веденина.

Человека, которого нашли на кухне Коростылёвых.

— Ты должен быть в закрытом отделении.

— Веденин там и находится, — ответил мужчина. — Я только носил его лицо.

— Кто ты?

— Сегодня Илья.

— Настоящее имя.

— Первое имя никому не принадлежало.

— Кто убил женщину и ребёнка?

— Тот, кто хотел стать мной.

— Веденин?

— Он пришёл после смерти. Исправлял то, что считал неправильным. Убийство совершил другой подражатель.

— Где он?

Человек с лицом Веденина посмотрел на мать Ратникова.

— Она знает.

Женщина освободила правую руку. Никто не заметил, как под ремнём появился тонкий осколок стекла. Она рассекла кожу на запястье и, не обращая внимания на кровь, перерезала второе крепление.

— Не слушай его, Герман, — сказала она. — Илья всегда лжёт, когда говорит правду.

Она поднялась. В левой руке находился небольшой пульт.

— Останови людей, — потребовал Ратников.

— Они сами должны решить, кем хотят быть.

— Ты лишила их этого решения.

— Я дала им цель.

— Убийство не является целью.

— Для полиции является, когда убивать разрешено.

— Полиция карает преступника и освобождает невиновного. Ты сделала виновными тех, кто ещё не совершил преступления.

— Невиновных не существует. Есть только люди, которым не дали команду.

Она нажала кнопку.

Из громкоговорителей прозвучали десятки голосов. Каждый подражатель услышал собственный. Записи произносили разные слова, но действие оказалось общим: люди остановились, повернули головы к сцене и направили оружие на ближайших сотрудников полиции.

Ратников выстрелил в пульт.

Пуля раздробила пластик вместе с пальцами матери. Кровь брызнула ей на лицо. Женщина посмотрела на изуродованную руку без боли, словно она принадлежала кому-то другому.

— Ты всё-таки выстрелил в мать.

— В пульт.

— Телу всё равно, что ты хотел.

Подражатели бросились вперёд.

Актовый зал наполнился стрельбой. Пули били в стены, кресла и экраны. Люди падали, продолжая ползти к назначенным целям. Некоторые нападали голыми руками, срывая защитные маски и пытаясь добраться до глаз. На сцену поднялась женщина с пустым одеялом, прижала его к лицу Андрея Георгиевича и начала душить, повторяя, что укладывает сына спать.

Герман оттащил её. Отец уже почти не дышал. Кровь из раны в боку пропитала брюки и стекала между досками сцены.

— Освободи мать, — прошептал он.

— Она управляет ими.

— Уже нет. Пульт уничтожен.

— Команда продолжает звучать.

— Тогда выключи электричество.

Главный щит находился за сценой. Абреков прикрывал проход, Лидия пыталась вывести тех, кто вспомнил первые имена, а Агния оставалась возле мёртвого Зарубина, удерживая раненую женщину. Ратников добрался до щита и вырвал рубильник.

Свет погас.

Записи прекратились.

В темноте продолжались крики, выстрелы и удары, но через несколько секунд они начали стихать. Без повторяющихся команд подражатели потеряли общий ритм. Одни опустили оружие, другие забились в углы, третьи продолжали нападать, уже подчиняясь не голосу, а собственной ярости.

Аварийные выходы разблокировались. Дополнительные группы вошли с улицы. Зал залили фонари. Тех, кто сопротивлялся, обездвиживали; раненых выносили на носилках. Пол покрывала кровь, смешанная с водой из повреждённой противопожарной системы. Она доходила до порога и вытекала в коридор, не встречая полотенца, способного её остановить.

Ратников вернулся на сцену.

Кресло матери было пустым.

На полу лежали обрезанные ремни и следы босых ног. Они вели за кулисы, затем терялись среди крови.

Человек с лицом Веденина тоже исчез.

Андрей Георгиевич оставался возле кресла. Герман прижал ладонь к его ране, но кровь продолжала выходить между пальцами.

— Медика сюда!

Отец схватил его за рукав.

— Не трать время.

— Замолчи.

— Я должен сказать.

— Скажешь в больнице.

— Не будет больницы.

Герман видел такие раны. Лезвие вошло глубоко, повредило печень и крупные сосуды. Даже операционная рядом не гарантировала бы спасения.

— Кто настоящий Илья?

— Нет настоящего.

— Что это значит?

— Илья был именем программы. Зарубин придумал его для первого ребёнка, способного передавать бред другим. Когда ребёнок погибал или переставал подчиняться, имя получал следующий. Они верили, что продолжают одного человека.

— Значит, человек с лицом Веденина — очередной носитель?

— Да.

— Мать?

Андрей закрыл глаза.

— Она была первой взрослой, кому удалось заставить Илью подражать ей. После этого они стали менять друг друга. Иногда я уже не понимал, кто кем управляет.

— Где она была все годы?

— В корпусе. Потом ушла вместе с Ильёй. Я искал их.

— Поэтому инсценировал смерть?

— Поэтому и ещё потому, что боялся суда.

— Наконец честно.

Отец попытался улыбнуться.

— Ты был лучше меня уже тогда, в подвале. Я заставил тебя резать мальчика, но ты вернулся ночью и открыл дверь.

— Я не помню.

— Ты вывел троих детей. Остальных не успел. Зарубин поймал тебя и стёр память.

— Почему мне показывали только то, как я ушёл?

— Потому что вина подчиняет. Память о спасении дала бы тебе опору.

Ратников сильнее прижал ладонь к ране.

— Куда ушли дети?

— Один стал Серебровым. Второй погиб. Третий носил имя Илья.

— Кто из них убил семью Коростылёвых?

— Не знаю.

— Ты должен знать.

— Первый уже не нуждался в моих знаниях.

Отец закашлялся. Кровь появилась на губах.

— Найди мать.

— Найду.

— Не верь, если она попросит спасти.

— Почему?

— Потому что она никогда не просит для себя.

Рука Андрея Георгиевича ослабла.

Он умер, продолжая смотреть на сына, но Ратников ещё несколько минут удерживал ладонь на ране, словно давление человеческой руки могло вернуть кровь внутрь и заставить сердце снова работать.

Абреков поднялся на сцену. На его лице были чужая кровь и пороховая копоть.

— Она ушла через технический тоннель. Группа преследует.

— Найдут?

— Тоннель выходит в трёх местах. В лесу темно.

— А человек в маске?

— Исчез вместе с ней.

Ратников закрыл отцу глаза.

— Сколько погибло?

— Здесь девять. Трое наши. По городу подтверждено шесть жертв. Число изменится.

— Корнев?

— Жив. Веденин тоже. Обоих перевели под внешнюю охрану.

— Серебров?

Абреков помолчал.

— Тот человек, которого мы нашли в стене, умер по дороге. Перед смертью назвал другое имя.

— Какое?

— Андрей Ратников.

Герман посмотрел на тело отца.

— Значит, кто-то из них снова лгал.

— Или оба.

К утру лечебный корпус полностью перешёл под контроль полиции. В подземных помещениях нашли медицинские архивы, записи экспериментов, хирургические инструменты, десятки комплектов документов и комнаты, подготовленные для новых пациентов. В морозильных камерах хранилась кровь людей, умерших много лет назад. В закрытом хранилище обнаружили фрагменты тел, фотографии убийств и коллекцию молочных зубов с вырезанными буквами. Из сорока одного подготовленного подражателя установили двадцать семь. Девять умерли раньше, не дождавшись команды. Семнадцать активировали в течение последнего дня. Судьба остальных оставалась неизвестной.

В деле семьи Коростылёвых появились первые точные выводы. Аркадий Веденин не наносил смертельных ран, но находился в квартире после убийства, изменял положение тел, делал надрезы и повторял действия старого преступления. Он являлся подражателем, однако подражал человеку, которого никогда сознательно не видел. Настоящий убийца вошёл раньше, используя лицо сотрудника службы доставки, и оставил Веденина завершать сцену. Лицо курьера принадлежало человеку, не существовавшему ни в одной базе. Его называли Ильёй.

Через три дня Отдел судебной психиатрии и поведенческих расследований собрался в комнате с заклеенными окнами и отключённой внутренней сетью. Матвей Эльцин вернулся из больницы, бледный и ослабевший. Корнев находился под наблюдением Агнии. Лидия работала с выжившими подражателями. Абреков не снимал повязку с запястья, хотя рана уже начала заживать.

На столе лежала фотография матери Ратникова, сделанная камерой у лесной дороги. Женщина шла босиком, прижимая повреждённую руку к груди. Рядом находился мужчина с лицом Веденина. Через несколько метров они скрылись из кадра.

— Она жива, — сказал Матвей.

— Пока, — ответил Ратников.

— Ты считаешь её организатором?

— Одним из них.

— А Илья?

— Илья — роль. Имя, которое получает тот, кто становится Первым.

— Значит, мы ищем не человека.

— Мы ищем всех, кто способен им стать.

В дверь постучали. Сотрудник канцелярии принёс небольшую коробку. Отправителя не было. Проверка показала, что посылку оставили на проходной ночью, хотя камеры никого не зафиксировали. Внутри лежало голубое детское полотенце с жёлтыми утятами. То самое, которым остановили кровь у двери квартиры Коростылёвых.

Полотенце было выстирано и аккуратно сложено. Только один утёнок оставался пропитан кровью. Под ним находились двенадцать фотографий. На первой была изображена мать Ратникова. На второй — человек с лицом Веденина. На третьей — Корнев, спящий в больничной палате. На четвёртой — Агния возле закрытого отделения. На пятой — Эльцин во время операции. На шестой — Лидия в собственной квартире. На седьмой — Абреков возле могилы матери. Остальные фотографии показывали незнакомых людей. Врача. Священника. Судью. Учительницу. И маленькую девочку, стоявшую у окна. На обороте каждой фотографии было написано одно и то же: «НЕ ПЕРВЫЙ». Под полотенцем Ратников нашёл телефон. Экран включился от прикосновения. На записи мальчик Миша Коростылёв сидел в своей комнате за два дня до убийства. Он рисовал высокого человека без лица и время от времени смотрел на дверь. За кадром женский голос спросил:

— Кто приходит к тебе ночью?

— Человек из стены.

— Как его зовут?

— Илья.

— Ты видел его лицо?

Мальчик покачал головой.

— Почему?

— Он каждый раз приходит с новым.

— Что он хочет?

— Чтобы я тоже стал им.

— Ты согласился?

Миша посмотрел прямо в камеру.

— Нет. Поэтому он убьёт маму, а потом меня.

— Откуда ты знаешь?

— Я уже видел это во сне.

— Кто показал тебе сон?

Мальчик приложил палец к губам.

Из стены за его спиной медленно выступила кровь. Она собралась в круг, затем потекла вниз.

— Он уже здесь, — прошептал ребёнок.

Запись закончилась. Сразу после неё включилась прямая трансляция из больницы. Корнев лежал на кровати. Возле него сидела мать Ратникова и гладила молодого врача по голове. Охранника у двери не было видно. Женщина посмотрела в камеру.

— Герман, ты остановил последнюю команду слишком поздно. Севастьян уже вспомнил первое имя.

Корнев открыл глаза.

— Как тебя зовут? — спросила она.

Он улыбнулся.

— Илья.

На экране появилась надпись: «ЧАСТЬ ПЕРВАЯ ЗАВЕРШЕНА». Ратников поднял телефон к лицу.

— Я найду тебя, мама.

Женщина услышала его через прямую связь.

— Я знаю, сынок. Поэтому оставляю кровь на дороге.

Она провела скальпелем по ладони и прижала её к стене. Красный отпечаток остался возле головы Корнева.

— Иди по ней, Герман. Только помни: когда доберёшься до меня, ты уже не будешь знать, кто из нас пришёл убивать, а кто — освобождать.

Связь оборвалась. В больничной палате, которую показывала камера, никого не нашли. Только кровь на стене, разрезанные ремни и семь детских зубов, сложенных в круг. В центре круга лежала полицейская пуговица со старого кителя Андрея Ратникова. К ней была привязана записка: «ПЕРВЫЙ УЖЕ В ОТДЕЛЕ». Ратников медленно оглядел людей, находившихся за столом. Никто не отвёл глаз. Именно поэтому он не поверил ни одному.



                КОНЕЦ ПЕРВОЙ ЧАСТИ.