Игнат и его бес

Архивариус Игнат Петрович всегда гордился своей головой. Она была похожа на идеально упорядоченную библиотеку в которой полки с датами, стеллажи с именами, картотеки с событиями полувековой давности. В этой библиотеке всегда царила тишина, нарушаемая лишь шорохом страниц и мерным тиканьем часов.

Когда-то, в годы бурной молодости, Игнат чувствовал, как в его ребрах завёлся и ворочается бес. Тот самый, что толкал Игната на безрассудства, заставлял сердце колотиться от улыбки девушки, который отключал сознание при виде девушки в короткой юбке и Игнат мог часами идти за ней по городу как призванный. Или когда тянуло на ночные приключения, а следовало бы спать. Но время шло. Волосы, когда-то черные, как крыло ворона, превратились в серебро. И бес, почувствовав, что ребра стали слишком хрупкими, а кровь слишком густой, поэтому бес тихо покинул свое привычное пристанище.

Игнат тогда вздохнул с облегчением. Он ждал, что теперь наступит «мудрость». Та самая, о которой пишут в книгах: спокойная, рассудительная, созерцательная. Но ожидания были напрасными.  Бес не ушел далеко. Он просто сменил место своей дислокации.  Бес перебрался выше — туда, где под черепной коробкой раскинулся свод мыслей. И там, в лабиринтах памяти, где события прошлого медленно плыли, как рыбы в воде, бес начал свою игру.

Сначала это были мелочи. Игнат вдруг забывал, зачем пришел на кухню, но зато с пугающей четкостью вспоминал запах духов женщины, которую видел сорок лет назад в поезде до Москвы. Бес начал баламутить покой. Он вытаскивал из архивов памяти самые нелепые, самые яркие и самые неуместные фрагменты.  Однажды ночью Игнат проснулся от того, что в его голове зазвучал джаз. Не просто музыка, а целый оркестр, который бес притащил из какого-то забытого кабака. Игнат пытался вспомнить, где он оставил очки, но вместо этого в его сознании всплыл образ танцующей на столе стриптизёрши.

— Уйди, — прошептал Игнат в темноту.

Но бес лишь рассмеялся, эхом отдавшись в висках и начал перемешивать сюжеты.

Игнатий сел писать мемуары, но вместо хроники жизни на бумагу ложилась чехарда. Он начинал предложение о своем первом рабочем дне, а заканчивал его описанием полета на Луну, который он якобы совершил в компании Наполеона.  Бес танцевал до самого утра. Он кружил в вихре воспоминаний, превращая их в сюрреалистический карнавал. Игнат чувствовал, как его разум становится похож на чердак, где кто-то перевернул все сундуки.

К утру Игнат сидел за столом, глядя на исписанный лист. Но там не было ни мудрости, ни порядка. Там была безумная, яркая, пульсирующая жизнь, которую он никогда не проживал.  Он улыбнулся. Бес в его голове замер, ожидая следующего такта. Игнатий понял, что мудрость — это скучно. А вот безумие, которое танцует под сводами памяти, — это, пожалуй, самое интересное, что случалось с ним за все шестьдесят два года жизни.

Он взял чистый лист бумаги и начал писать новую главу. Где-то в глубине его сознания бес довольно подмигнул, готовясь к следующему акту этого бесконечного, безумного представления.  Чернила ложились на бумагу с каким-то шипением. Игнатий больше не пытался навести порядок в своих «стеллажах». Зачем? Если в его голове Наполеон теперь предпочитал пить утренний кофе с космонавтом Валентиной Терешковой, обсуждая теорию струн, то кто он такой, чтобы запрещать им это?

Архивариус перестал быть хранителем пыльных истин.  Он стал режиссером собственного театра абсурда. Он «вспомнил», как в 1974 году лично помогал строить пирамиды, используя вместо рычагов силу граммофонных пластинок. И это воспоминание было настолько осязаемым, что он даже потер ноющее плечо, будто действительно таскал тяжелые блоки под палящим египетским солнцем.

Соседи, зашедшие проведать старика, с опаской поглядели на его стол. Там, среди стопок бумаг, лежали странные предметы: засохший цветок, найденный в книге, которую он никогда не открывал; старая пуговица, которая, по его уверению, была ключом от врат в иное измерение; и компас, стрелка которого всегда указывала на ближайшую чашку чая.

— Игнат Петрович, вы бы отдохнули, — осторожно произнесл соседка, глядя, как он с увлечением рисует карту несуществующего города.

— Отдыхать? — Игнат поднял на нее глаза, в которых плясали искры, не свойственные его возрасту. — Милочка, я только начал жить. Раньше я был лишь архивариусом, который следил за тем, чтобы папки с документами стояли ровно. А теперь я сам – историческая книга. И, поверьте, сюжет в ней куда интереснее, чем в тех скучных документах, что пылятся на полках.

Бес внутри него довольно мурлыкал, подбрасывая в топку сознания новые искры. Он больше не был врагом, не был искусителем. Он стал соавтором. Игнатий понял простую истину, что старость — это не угасание, это возможность наконец-то сбросить оковы условностей, которые так долго требовали от него быть «нормальным», то есть таким, как подавляющее большинство окружающих его людей.

Когда наступали сумерки, Игнатий вышел на балкон. Он смотрел на город, и ему казалось, что дома — это лишь декорации, которые вот-вот сменятся на джунгли или океанское дно. Он улыбался прохожим внизы, и те, сами не зная почему, улыбались ему в ответ, чувствуя исходящую от него странную, почти магическую свободу.

В эту ночь он написал последнюю фразу в своих мемуарах: «Реальность — это всего лишь привычка, от которой я, к счастью, избавился». Игнат погасил лампу, но в его голове карнавал только начинался. Бес пригласил на танец саму Вечность, и старый архивариус, закрыв глаза, с радостью присоединился к их безумному, прекрасному кружению.

Утро следующего дня началось не с привычного звона будильника, а с аромата морской воды и криков экзотических птиц, доносившихся прямо из кухонного шкафа. Игнатий, не открывая глаз, потянулся к тумбочке, ожидая нащупать очки, но пальцы коснулись прохладного, гладкого жемчуга. Он усмехнулся. Бес явно решил сменить декорации, превратив его скромную квартиру в каюту капитана дальнего плавания.

Архивариус встал, и пол под его ногами качнулся, словно палуба в шторм. Он не испугался. Напротив, он почувствовал, прилив сил, каких не знал даже в свои тридцать. В зеркале, висевшем в прихожей, отражался не пожилой мужчина в застиранном халате, а человек в камзоле, расшитом созвездиями, с глазами, в которых отражались далекие, еще не открытые галактики.

— Ну что, старый пройдоха, — вслух произнес Игнат, обращаясь к пустоте, — куда мы отправимся сегодня? В Атлантиду за утренней газетой или на Марс, чтобы проверить, не завяли ли там мои любимые фиалки?

Бес, уютно устроившийся в извилинах мозга, отозвался радостным щелчком, похожим на звук открываемой бутылки шампанского. В голове Игната вспыхнула карта — не географическая, а эмоциональная, где вместо городов были отмечены точки восторга, ностальгии и чистого, незамутненного удивления.

Он вышел на улицу. Город, который раньше казался ему серым нагромождением бетона, теперь предстал перед ним как живой организм. Светофоры подмигивали ему, как старые знакомые, а проезжающие мимо машины казались огромными жуками, спешащими по своим важным делам. Игнатий шел, не разбирая дороги, и каждый его шаг менял ландшафт: там, где он проходил, асфальт на мгновение превращался в мягкий мох, а шум ветра в кронах деревьев складывался в симфонию, которую он когда-то слышал во сне. Люди, встречавшиеся ему, замирали. Они видели не сумасшедшего старика, а человека, который нашел выход из лабиринта условностей. В его присутствии их собственные заботы — счета, дедлайны, мелкие обиды — казались такими же призрачными, как туман над утренней рекой.

Когда солнце начало клониться к закату, окрашивая небо в цвета расплавленного янтаря, Игнат вернулся в свою квартиру. Но это была уже не каюта и не чердак. Это был портал. Стены растворились, открывая вид на бесконечную анфиладу залов, где хранились не книги, а сами мгновения жизни.
Он сел в свое старое кресло, которое теперь казалось троном, и закрыл глаза. – Устал? ¬– поинтересовался Бес, тоже уставший от долгого танца, свернувшийся калачиком у него в сознании, тихо мурлыча колыбельную из звуков далеких галактик. Игнатий улыбнулся.
– Нет. Эти дни я прожил так легко, весело, беспечно. Из-за условностей, царящих в нашем обществе, я не мог так жить все шестьдесят два года.
Он сделал глубокий вдох, и в этом вдохе уместилась целая жизнь — от первого крика младенца до последнего вздоха звезды. В этот миг он испытал очень сильную, жгучую боль за грудиной. Боль отдалось в левую руку, левую половину шеи, нижнюю челюсть, спину или верхнюю часть живота.
Игнатий ойкнул и обмяк.
– Ну что же дружище! Ты прожил честную, но такую скучную жизнь. Я, зная о твоём приближающемся сердечном приступе и смерти дал тебе пару дней легкости и веселья в благодарность, за все годы, прожитые нами вместе. Покойся с миром, – тихо и скорбно произнёс бес и побежал искать рёбра другого хозяина, чтобы прожить в них ещё несколько десятилетий.