6. Влюблённый Хатико. Из Цикла Проект Безнадёжных

Когда мои слова не нужные никому, врезаются друг в друга перед захлопнутой дверью молчания, когда невостребованной влагой уходят в песок, я просто наблюдаю. Опасаясь жизни, я подглядываю за ней. Приходится заново учиться говорить. Посещая модные бары в прошлой жизни, я казался себе неотразимым. Широкоплечим и небрежным, брутальным и осыпанным восторгами. На деле же, вместо выдуманного мачо в заведение незаметно проскальзывал грузный рыхлый и покрасневший мальчик средних лет. Потупив взор и сутулясь, выискивая укромный уголок, чтобы спрятаться. В собрание, мной же созданное волею порыва, я крадусь, превозмогая себя. В попытке снова научиться говорить, наблюдая жизнь со стороны. Особенно, с той поры как протрезвел. Нажраться бы и порвать этот чёртов мир! Тем временем, все уж расселись в круг, не дожидаясь прогульщика Неофита, поэт самолюбовался в центре:
- Пришло время узнать продолжение истории дорогого Паганеля, оборвалась на самом интересном – трофейная винтовка, юная барышня, наш отважный герой, вожделенная соседка… И все, кроме нее голые.
- Ситуация, что надо, мужик! – подбодрил Солдат.
- Интрига достигла пика. Мы все напряжены, - Павел и его чудесный баритон.
- Опять мимо темы, - осудил пространство возмущенный я.
- Ромео смущается, право рассказчика он делегировал вашему непокорному слуге, - игнорируя меня, поэт кивнул бородачу, шумно застывшему на стуле ближе к выходу. – сбегать не надо, дружище, когда я закончу, ты станешь звездой, живым мифом. Для меня ты уже легенда.
- По-прежнему у меня столько имен, неприятные ассоциации, а между тем я всё тот же Иосиф, - поерзал бородач.
- Прости, дружище, ассоциации разные, а имена почетные и в самую точку. Я записал для более глубокого проникновения в тему и с вашего позволения, зачитаю поэму. Итак, наш Ромео… Пардон, Иосиф оконфузился, запутался в собачках и решил быка за рога. Раз не хмелел Бахусом ни разу и нецелованный до сих – исправим, мужества наберем, нагоним, быть тому. Вышло все наоборот. Вызвал куртизанку великодушную к непорочности его, купил вина три бутылки, сыр нарезал, стол накрыл, ложе расчехлил. Жара стояла щедрая и девушка затомилась в одеяниях - заранее разоблачилась донага прям за столом. Наш герой засмущался обильно, но ее обнажение одобрил шумными ноздрями. После пары бокалов и от прелестей женских над тарелкой так разомлел, что решил барышню удивить, мужеством поразить, романтикой окутать. До забав похабных, к слову сказать, меж ними покамест не дошло. Удалился херувим наш бородатый с кухни, достал из шкафа дедовский трофей – немецкую винтовку. Промеж дела заранее скинул одежды лишние. И предстал брутально пред юными очами аки герой мифический – в труселях, с винтарём наперевес и рожей своей неповторимой, счастливой, осклабленной. Девица решила – убивать будет, садист небритый, душегуб клятый, само собой - в крик ужаса, вещи подхватила и бежать к лифту в чем была. Он за ней пятками шлепает удивленный, вооруженный, раскрасневшийся. Тут как раз королева его недотрога с мусорным ведром в проеме возникла. В шоковой неожиданности, ведром по развратникам метнув, обморочно жмурясь от непотребства, побелев и онемев, в покоях обратно схоронилась. Девица, срам едва прикрыв, визг не отбросив, так в лифт и запрыгнула. Любовнику нашему то ли прицел, то ли агрегат едва не прищемило, когда он в двери затворявшиеся бормотал миролюбиво оправдательно. Никто ни с кем не спал, дурностей не вытворял, но трагедия надрывная, прям древнегреческая. Вот и подумаем, братья, всем миром, как свести их обратно. Потому как воистину – близнецы они с ней, не единокровные благо, но друг для друга созданные.

Меня буквально смело волной смеха и одобрения. Смеха как признания героического приключения. Бородач мог не краснеть и не пыхтеть ноздрями. Никто над ним не потешался, все были за него. Принимая восхищение, он ослепил интерьер фирменной улыбкой счастливого идиота. Женщины... Пирровы победы моих недерзских вылазок за периметр. Юные, зрелые, загадочные, простые, разные. Не хочу про них. Здесь я не ради бесполезной попытки расшевелить свою изнеженную тушу, а в потребности мужского общения. Друзья детства там и сгинули, новых не нашлось. Возникали то и дело приятные знакомцы, но мне было то лень, то некогда, то ехать далеко три остановки. Знакомцев много, друзей нет. Давно уж мои контакты – вереница случайных собеседниц, рекрутированных из соцсетей. Иногда беседа с продолжением за бокалом. Иногда переписка. Диалог без обмена. Монолог перед визави. Потому что мне всегда было важнее, что скажу я, а не то, чем ответят они. Лишь пьяный я фальшиво вовлекался в посторонние темы, весело и настойчиво. Без продолжения наутро.  Меньше всего мне хотелось говорить о женщинах. О любви – да, о похоти – нет. Между тем, женщины – мои единственные трофеи. Но бородатый явно влип. Запоздалая, возмутительно поздняя, первая, чтоб её, любовь! И стало мне до слез завидно. И захотелось выпить. Круг опять замыкался. Полгода уж без стакана. Вроде, успех. Но промежуточная победа смыла любые яркие краски с моей палитры и к многоликой роже намертво прилипла серая маска меланхолика. Осознанная жизнь. В аскезе. Никаких тебе форс-мажоров. Я был рассудителен и хмур. Не испытывая истинной радости, довольствовался одобрительными сигналами отдохнувшего организма. Перестал знакомиться с барышнями, реже выходил из дома.  Раздражался на новых собратьев своих. Обижался. Нападал, защищаясь. Убеждая себя, что презирал их, на самом деле – завидовал. Всем.  Даже несчастному бородачу. Или – особенно ему. Направлялся на очередной шабаш, ничего не ожидая, как в общем и всегда. Просто, не хотел подводить Солдата. Точнее - боялся подвести.  Испугался своего же порыва, остыл, пожалел - что происходило со мной постоянно. Затея казалась идиотской уже через пять минут, но Солдат… Мысль о нем бодрила и культивировала повседневное самоублажение – я беззастенчиво лгал себе. Что не боюсь, что плевать, что делаю одолжение. Просто помогаю другому человеку, более потерянному, заблудшему. Большому и сильному снаружи, но испуганному и слабому внутри. Я-то истинно силен, просто не показываю этого, ну и та же херня в том же духе... К чему это приведёт? Зачем мне, пестующему смертельный безмятежный покой, вся эта возня?
 
- Я поговорю с ней. Не переживай, Иосиф, - с каждым разом, я все больше восхищался Солдатом, обреченно наблюдая, как всё мое защитное враньё растворяется в его скупой, но неподдельной искренности, - я помогу, у меня дар убеждения.
- Спасен наш мудрец, браво! – поэт поправил шейный платок тончайшего шелка, - когда вернёшь свою Геллу, я готов ехать за твоей Гипербореей. Какая разница, где ковырять израненное сердце. Глядишь, мрачные пейзажи вдохновят на что-то возмутительно прекрасное. Надеюсь, соратники поддержат.
- Я не знал тяжелого физического труда и не был в армии, я ничего не умею, - виновато пыхтел бородач в ответ.
- Не боись, сами давно не разминались, но подсобим, справимся. – загудело братство.
- Но сначала Геллу укротим,noblesse oblige, - подмигнул поэт.
- Обвенчаться не забудь, иначе грех, - подоспевший к развязке Неофит добавил необходимой строгости общему легкомыслию.
- А я и в армию ходил, и работал тяжело. Ненавижу и то, и другое, век бы не видел, не о чем тебе жалеть, - простонал я почти жалобно, лихорадочно ища повод соскочить с дурацкой экспедиции, а заодно из этого клятого братства. Сам виноват, теперь бреду трижды в неделю сквозь суетливый неуют людских потоков, домов, улиц, мертвых звуков. Изнурённый фобиями, потащусь дальше – за горизонт, за пределы. За Гипербореей, мать её! А у порога услужливое ненастье для усиления эффекта. Люблю театральщину. Погода ассоциацией бросила в лицо воспоминание – вспомнилось, как мы гуляли в недружелюбных окрестностях Белорусского вокзала и ты рассуждала:
- А может, все будет иначе… У тебя будет другая девушка или у меня другой мужчина. Возможно, я буду одна, а может быть, мы будем вместе – неизвестно, как все сложится…
Мне в тот момент стало очень грустно. Не от того, что мы, возможно, расстанемся (так и вышло вскоре), а потому что вряд ли со мной произойдет что-либо новое и яркое. Мы никогда не расстанемся и закружимся в бесконечном танце среди недружелюбных окрестностей Белорусского вокзала. Я думал тогда — это всё временно, не то намек, не то имитация, а настоящая жизнь – там, далеко, впереди. Но эти невнятные события, не до конца проявленные, словно испорченные негативы и были моей настоящей жизнью.

Моя любовь к себе, переходящая в ненависть, распространяется на всех людей той частью, что умеет только ненавидеть. Меня раздражают все, кто сильнее. Бесят и те, кто слабее – еще большей никчемностью. Почему я ко всем цепляюсь, когда сам ничего не умею? И постоянно чувствую вину. Заранее, априори, на всякий случай, я всегда виноват, жду наказания, осуждения и порицания.

Накрывшись лоскутным одеялом противоречий, так и не приспособившись к миру, жизни, я чужой здесь. Для всех. Я выродок. Но… Хотя бы в Париж съездил.  На задание. Не важно, что опять по пьяни.

Соратники тем временем, упражнялись в риторике и вновь солировал поэт:
- В библейском толковании - впадать в прелесть - есть грех. но взаимное притяжение мужчины и женщины невозможно отменить или игнорировать. Даже, вне высшего состояния - любви. Вы не задумывались, почему иногда спонтанно и неудержимо хочется секса? Это подсознательное стремление почувствовать себя живым и страх смерти. Совершая соитие, мы следуем инстинкту оставить потомство, дабы воплотить себя в следующих жизнях, условно принижая значение смерти. Даже, если это просто секс, дружба организмами - подсознательно это побег от неизбежного. От смерти.
- Я точно не бегу, - как обычно Солдат первым снял вопрос, - Покажите, за кого умереть – я готов.
- А я самоутверждаюсь за счет женщин, - вдруг выстрелил я себе в ногу. И добавил:
-  И веду себя агрессивно, чтобы скрыть стеснение.
- А что не так? – вновь подкупающая искренность Солдата.
- Аааа… Ерунда. Разобранная личность…
- ?
— Всего понемногу… Сам иногда путаюсь, кто я сегодня и кем был вчера. Всё чего-то жду. Несбыточного и волшебного. Прошу пардон, завтра в моих глазах будет другое освещение. Особенно – если напьюсь.
- Все мы прячемся, тут нечего стесняться, - поэт, не остывший от давешнего монолога, в акробатическом бессмыслии стучал кончиком лакированного ботинка по абажуру- я тоже не бегу, но точно боюсь.
- Смерти нет, чего её бояться, а вот жить без Бога страшно, - Неофит навёрстывал опоздание, - После экспедиции я вас покину. Неправильно мне сюда ходить, разговоры наши греховны и выпить всё чаще тянет. А то и подраться.
- Мы точно не анонимные алкоголики и проблемы такой ни у кого из нас по-настоящему нет, однажды мы это чётко поняли, - Солдат огляделся, словно ожидал возражений, - Я привык сомневаться во всём до тех пор, пока не поверю в обратное. И не ты один здесь молишься, друг мой.
- Я не возношу молитвы, но с удовольствием захожу в храм, - Павел, обычно шумный, сегодня больше слушал, - а выпить меня тоже тянет, но не от наших разговоров - меня выводят из себя люди за окном.
- Это ты на себя злишься, - улыбнулся Неофит.
- Эх, нет у вас культуры пития, джентльмены, - вздохнул поэт, - но я тоже порой увлекался. Например, стараюсь забыть обстоятельства первой встречи с товарищем капитаном полиции.
- Была вторая? – оживился Павел.
- О, да. Она очаровала меня.
- Кто очаровал? – я запутался и начал скучать.
- Капитан полиции. Как-нибудь расскажу.

Сколько раз в жизни я хотел встать и уйти. Ушёл лишь однажды, вслед за Солдатом. И пожалел.  А так - всегда оставался. Остался и теперь. Будь я проклят. Интеллигент. Эпикуреец. Немного трус. Эстет. Или просто выродок. Братья продолжали общаться, не замечая меня. Такие разные, все с червоточиной, но живые и настоящие. Каждый несчастен по-своему. Никто не был со мной небрежен или снисходителен. Ни разу. Даже, кличка Хатико не таила насмешки. Я смотрел с теплом. Ненависть ушла. Я почти любил их. Сейчас...