Утренни смех

Часть I Утренний смех

Мне приснился старинный музей в древнем сказочном городе Ферриайна: белые мраморные залы с колоннами, там очень светло, но свет этот мягкий и уютный, он не режет глаза, но кажется как бы неотъемлемой частью дизайна и композиции самого помещения. А на стене висит картина в вычурной рамке цвета старого дуба. На картине изображена девушка, лет двадцати, стройная, с прямыми темными волосами. Черты лица правильные, тонкие, и когда она задумчива, ее лицо кажется изваянным из мрамора.
У нее интересные глаза, широко раскрытые, искренние и теплые, и в их карем омуте видна еле уловимая маленькая искорка, какая-то неуверенность, тайна, так что кажется, что если заглянешь поглубже в эти глаза, то на самом деле узнаешь и поймешь ее, и обязательно полюбишь…
На фоне я увидел улицы какого-то незнакомого города - он как будто не принадлежал к нашему миру и времени, все там: небо, деревья, архитектура, абсолютно все казалось слишком чужим, отдаленным и нереальным.
Но мне почему-то до сих пор иногда снится, что я действительно когда-то был в этом музее, и смотрел на портрет в рамке резного дуба, и хуже того, порой мне видится, будто я жил когда-то в этом странном городе: молодом, шумном, и энергичным, и гулял по его паркам и летним тенистым аллеям, и знал ту темноволосую девушку с картины…
Странное ощущение: как будто что-то важное пропало, спряталось и не хочет показываться на глаза. Или я сам от всего отворачиваюсь. Я - реалист. Реалист пивной кружки и голливудских блокбастеров. Но половина жизни проходит как сумбурный утренний сон. А вот сны настоящие, и бывают интереснее действительности. Поэтому когда я просыпаюсь, то иногда начинаю смеяться, как, бывает, смеются рано утром с похмелья. Утром смеяться легко, ведь начинается новый день и ярко светит солнце. Но мало найдется тех, кто способен смеяться один и в темноте.
Наутро я встал, занялся повседневными делами, и только после плотного завтрака, покуривая неторопливую сигарету, я вспомнил свой сон и покачал головой. Мало ли что приснится.

***

Вечернее небо Ферриайны уже приобрело густой чернильный свет. Звезд в ту ночь не было, а золотисто-оранжевая Ярвена еще не появилась на небосводе. Тем не менее, света факелов было вполне достаточно не только для того, чтобы не натыкаться на прочих гостей, но и чтобы каждый придирчивый взор мог рассмотреть и по достоинству оценить все великолепие одного из прекраснейших частных садов города, который и служил местом проведения нынешнего приема.
Я подошел к столику для коктейлей и взял бокал ренлиа - прекрасного сорта, судя по запаху и цвету. Подоспевшая девушка-официантка в строгом по сегодняшним временам форменном костюме попыталась было разбавить его яблочным соком, но я улыбнулся и покачал головой. Что толку портить хороший напиток. Тем более, что сегодня я все равно напьюсь. Ну ладно, на этот раз постараюсь держаться в рамках приличий.
Приличия, впрочем, все понимают по разному: в некоторых домах, куда меня приглашают на подобные мероприятия, никто не имеет ничего против того, чтобы я прилюдно накачался просто до поросячьего визга, нес заплетающимся языком всякую чепуху и вообще устраивал пьяный дебош. Ну, художник, человек искусства, что с него взять. Кроме того, придает колорит самой вечеринке. Наоборот публика может оскорбиться, если мне в голову придет, скажем, идея найти уединенное место, взять с собой бутылочку и тихо там накачаться, предаваясь меланхолии и систематически посылая желающих пообщаться гостей и хозяев куда подальше.
Только не подумайте, что я какой-то гениальный живописец. Просто по какому-то недоразумению среди богатейших семей Ферриайны стало модно и престижно заказывать у меня портреты. На мои сюрреалистические пейзажи, которые, возможно, все-таки чего-то стоят, никто и смотреть не хочет. Я уж не говорю о том, что знаю несколько человек с таким талантом, что у меня просто дух захватывает от их работ, так что даже для зависти в душе не остается места. Смотришь на чужие полотна, и как-то сразу осознаешь, что ничего подобного тебе никогда не написать. Естественно, бедолаги прозябают в нищете.
К столику неторопливо подошел, слегка раскачиваясь на ходу, мой старый знакомец Эразм Ал Гир. Он был страстным поклонником вина и по совместительству писателем и философом-неопессимистом. Со времени нашей последней встречи он еще больше набрал в весе, а лицо его приобрело своеобразный красноватый оттенок, какой бывает у любителей хорошо и много поесть и выпить. Тем не менее выглядел Гир по-прежнему вполне интеллигентно и представительно.
- Лукас, старый мошенник! - засмеялся он, отсалютовав мне бокалом, - ты опять накачиваешься этой гадостью! А ведь здесь разлито великолепное эдемское урожая двадцать пятого года. Некоторые люди ничему не учатся.
- Ааа, привет, дружище, сперва я тебя даже не узнал, ты разжирел так, что стал похож на потомственного купца из Тритоса. Неужели пессимизм сегодня хорошо оплачивается?
По вопросу спиртного мы с Эразмом всегда не сходились, он обожал красное вино, лучше Лемосское, а что касается ренлиа, которому я обычно отдавал предпочтение, то его он называл гнусным прокисшим самогоном. В остальном мы всегда прекрасно ладили. Сам Гир был из родовитой и состоятельной семьи (что в наши времена далеко не всегда совпадает), так что вполне мог позволить себе и занятия литературой, и пессимизм. На эту тему он всегда охотно рассуждал, говоря, что гораздо удобнее быть богатым пессимистом, чем бедным оптимистом. Это, конечно верно, но когда ты беден, кроме оптимизма у тебя больше ничего не остается.
- Как бы не так! Спасибо хоть убытка не приносит, хотя пока я стараюсь не вмешиваться в дела семьи. Сколько лет, сколько зим, Лукас. А ты ведь сейчас знаменитость, - ухмыльнулся он.
- Перестань, Эразм... Я слышал, семейный консилиум отправил тебя в дипломатическую миссию Арвены. Так что у тебя, похоже, была масса времени для литературы.
- Ага, и в этой дыре я проторчал три с половиной года. На изучение местных кабаков и притонов ушло всего три месяца, так что остальное время я просто сдыхал от скуки.
- И писал.
- Еще бы! Знаешь, все великие произведения искусства рождаются тогда, когда ты по той или иной причине валяешь дурака, и не знаешь, куда деваться от хандры. Тогда сознание освобождается от всякой шелухи, а для вдохновения нужна пустота в голове. Муза, она ведь такая стерва… понимаешь, если решит у тебя поселиться, то никогда не станет ютиться в одной постели, скажем, с госпожой работой, на которой ты проводишь весь день и которая пытается залезть на тебя еще и ночью в твоих снах. Нет…для этого муза слишком избалованная и привередливая девушка, ну оно и понятно: очень уж многие претендуют на ее внимание.
- Так давай же выпьем за то, чтобы в твоем лысеющем доме ей было всегда уютно, и чтобы вши не заели! - засмеялся я.
- Не шути святыми вещами, сюрреалист-недоучка.
Вскоре я уже был пьян как грузчик в пятницу после получки, и успел перезнакомиться с половиной гостей, даже с теми, с кем уже был знаком. Таковые тактично молчали и многозначительно переглядывались. Эразм тоже веселился вовсю и периодически мелькал то с одной, то с другой девушкой. В этих делах он был ловкач и мог подцепить подругу буквально в один момент. С импровизированной сцены звучала какая-то невообразимая музыка, играла одна популярная группа, которая в основу своего стиля положила ударные, позаимствовав, похоже, неистовые ритмы дикарей с Черного острова.
Наконец я добрел до какой-то беседки рядом с фонтаном, надо было сделать паузу и освежиться. Закурил сигарету. Через пару минут в плетеное кресло напротив бухнулся Эразм.
- Гир, скажи, ты сейчас шутишь в предисловиях? Так некоторые делают, наверное, думают, что если они вначале сами над собой посмеются, то читатель после прочтения книги будет смеяться над ними меньше. Типа: сам я не дурак, просто дурачусь.
- это еще не делает их сразу… а хрен его знает… Эразм прикурил предложенную мной сигарету и с наслаждением затянулся.
- Понимаешь, Лукас, писать по настоящему - это давать полную свободу потоку сознания. Каждый из нас сам по себе вселенная, уникальная и непонятная другим. А человеческая душа как необъятное море, и в своих отношениях с людьми мы всего лишь мореплаватели: ну, допустим, плохие или хорошие, так, некоторые могут предсказать погоду, выдержать шторм, а другие утонут и в безветрие. Если ты хороший синоптик и навигатор, ты можешь думать, что знаешь море, управляешь им, но ведь это только поверхность, и никто не ведает, что творится в глубине. И никто никогда не узнает. Так мы все и умрем, непонятые и одинокие. Все наши переживания настолько уникальны, что даже примерно представить жизнь и "повседневные" мысли другого человека подчас почти невозможно.
- предпочитаю быть ныряльщиком, они достают иногда жемчуг, - улыбнулся я.
- а миллионы маленьких скелетов? Ими усеяно морское дно, и даже само море их не помнит. Я скажу так: Писатель - это человек, который хочет, чтобы его поняли. Но еще он стремится преобразовать свои личные переживания, обогатить их, сделать интересными для других. Если у него это получается - он хороший писатель. Но если он способен воплотить в бумагу переживания всего человечества, создать переживания-символы, то тогда он - гениальный писатель.
Повисла длинная пауза. Такое бывает, когда после обилия сказанных слов кто-то выдает такую длинную и торжественную тираду, что пока ты ее слушаешь и пытаешься понять (это если действительно пытаешься), то забываешь придуманные тобою заранее реплики. Или их запас истощается. В таких случаях я говорю что-нибудь вроде: "Ну, ты сказал!" или "Надо еще выпить". Ведь все наши дискуссии, в сущности, пустая болтовня, игра словами с претензией на остроумие, но, наверное, это все же лучше, чем пить молча, хотя кто знает…
Тут к нам подсела Лиэка, наша общая знакомая еще по университету. На ней было просто сумасшедшее вечернее платье, переливающееся серебристым и черно-фиолетовым в дрожащем свете факелов.
- Привет, пьяницы! Опять сидите с мрачным видом и засыпаете друг другу уши умными метафорами? Неудивительно, что вы тут одни, любая приличная девушка побежит от вашего столика, как от чумы.
- Почему же ты тогда к нам подошла?
- Намек как раз в твоем стиле, Эразм. На этот раз мне просто стало вас жалко.
- Замечательно, я просто обожаю, когда женщины меня жалеют, это значит, что они уже наполпути к моей постели, - вальяжно ответствовал Гир.
- Узнаю прежнего Эразма. Вспомнил свои университетские похождения? - засмеялась Лиэка.
- Да, те еще были времена… а как там наши?
- Кто именно?
- Янгрет, Риата, Болтон, Стиф?
- Давно не был в городе? Слышала, слышала. Янгрет вышла замуж за какого-то аристократа, возводящего свой род к самому Творцу, и рожает ему таких себе безупречных родовитых детей, ну как с картинки. Ведет теперь светскую жизнь. Болтон пошел в пехоту рядовым, как велел ему отец. Старый надутый пень говорил, что армия сделает Болтона человеком. Но в сражении при Ризинге ему оторвало ногу, так что пока она сделала его всего-навсего инвалидом.
- Дерьмо!
- Еще какое! Теперь сидит дома и жалуется на жизнь. Почти как вы, только у него, честно говоря, для этого больше оснований. Стиф теперь третий помощник градоначальника по вопросам соблюдения законности. Ходит со скучной чопорной рожей и просвечивает всех подозрительным взглядом. Больше всего на свете боится жалобщиков, говорит, на службе они ему надоели до смерти.
- Ага, на такой работе люди черствеют на глазах, как свежий хлеб летом на открытом воздухе. Когда-нибудь родная мать придет к нему домой жаловаться, что, например, ее сбила и покалечила повозка, и она не смогла добиться для пьяного возницы справедливого наказания, и вместо того, чтобы возмутиться беззаконием или просто пожалеть ее, он ей ответит что-нибудь вроде: "Да, я прекрасно все понимаю, но у нас есть решение судьи, никем не отмененное, а свидетели… нужны письменные доказательства, такова система, ничего не поделаешь, и вообще вы обратились не по адресу, мы такими вопросами не занимаемся…"
Был обычный светский вечер, каких десятки. Музыка, выпивка, старые друзья.
И тут со мной случилось странное происшествие. Я как будто вспоминал что-то, что никогда, я знаю, не видел, но видение это было таким ярким, как если бы все происходило на самом деле. В тот момент я смотрел на Лиэку. Вдруг черты ее лица изменились, и я увидел совсем другую девушку. Ночь вокруг меня сменилась тусклым зимним днем, а сквозь очертания беседки проступило видение странного суетливого города. Девушка шла мне навстречу, погруженная в какие-то свои мысли и заботы, и рассеянно, немного отстраненно оглядывалась по сторонам. Я заметил в ней ту особую красоту, которую встречаешь, наверное, в одной женщине из ста – неуловимая гибкость походки, какая-то грация движений, какую, кажется, замечаешь только ты. Трудно найти подходящие слова. Мечта. Совершенство. Холодные и недоступные, эти слова напоминают мне сверкающие инструменты на хирургическом столе, они пугают, и я стараюсь их избегать. Но Она показалась мне до боли знакомой, когда, где, я ее видел?
Видение растаяло. Я увидел перед собой встревоженные лица Эразма и Лиэки.
- Что, хреново стало, дружище? Уборная в той стороне, - ухмыльнулся Эразм.
- Я помотал головой, - да нет, все нормально. Просто у меня был… сон наяву, что ли.
- Галлюцинации и призраки? Ха, у меня они тоже бывали, даже знахари в Арвене от горячки лечили…слушай, ну а хоть интересно-то было?
- Не знаю, мне показалось… я увидел девушку. Как будто иду по улице, а навстречу мне идет она, мы посмотрели друг другу в глаза, и в этот момент я подумал, что она - моя, что мы должны быть вместе… а потом она отвернулась, и я секундой позже осознал, что этого не случится, и что мы никогда больше не встретимся.
- А что в ней было такого особенного, в этой девушке? Как она хоть выглядела? - поинтересовалась Лиэка.
- Смотри-ка, в ней заговорило женское любопытство, - засмеялся Гир, за что заработал недружелюбный взгляд.
- Не знаю, как это объяснить. Она показалась мне идеалом.
- Идеалом? Я помню, читал как-то один дурацкий детектив. Ну, знаешь, сейчас такой новый жанр. Так вот: в этом романе был такой сумасшедший шпион, он убивал женщин и отрубал у них различные части тела, которые казались ему совершенными. Так он надеялся найти свою идеальную девушку.
- Черт, ты умеешь испортить аппетит, Эразм. Интересно, все писатели такие извращенцы, или ты просто издеваешься над всем, потому что боишься показаться смешным, если отнесешься к чему-нибудь серьезно? - криво усмехнулась Лиэка.
- Запомни одну вещь, малышка, в этой жизни вообще нельзя ни к чему относиться серьезно, особенно к самому себе. У Лукаса все бредовые видения происходят от этого мерзкого напитка, ренлиа… и еще от холостяцкой жизни, которую он ведет в последнее время. Наутро все пройдет, но если он начнет на этом зацикливаться…
- Да шел бы ты куда подальше, философ хренов, - буркнул я, - а то сейчас начнем вспоминать те вдохновенные вирши, которые ты на первом курсе сочинял для Риаты. Омут твоих глаз… Солнечный зайчик на твоей коже… И вообще, хватит! Все это ерунда.
- Э нет, с Риатой все было по-другому, я хотел произвести впечатление, а ты наслаждаешься самим процессом, вот это уже извращение.

***

Тусклое зимнее солнце слепило глаза, ветер пронизывал насквозь. Теплой одежды у меня не было. Респектабельные прохожие или неодобрительно косились на меня, или старательно смотрели сквозь меня, как будто я был привидением. И те, и другие пытались, тем не менее, сохранять дистанцию хотя бы в полметра, что было не так то просто на одной из самых оживленных центральных улиц Ферриайны, моего родного города. Я горько усмехнулся. Никто из этих прохожих, наверное, не думает, что с ними может случиться то же, что и со мной. Я смотрю на них, сытых, деловых, в дорогих зимних одеждах рыжего и золотистого цветов и вижу себя позавчерашнего. И я так же как они, летел в спешке по улицам, заполняя день мыслями о работе, а вечером - сразу домой, быстро переодевался и бежал в какое-нибудь популярное заведение, где за ревом музыки не слышно даже собственных мыслей. И слава богу, что не слышно, потому что только тогда понимаешь, что все будет хорошо.
Я разглядел знакомые очертания городского музея. Боже, я не был там с раннего детства. Вход разрешен абсолютно всем, к тому же бесплатно, ведь музей содержится за счет казны.
Привратник, седовласый старичок в древней униформе вылинявшего синего цвета, неодобрительно посмотрел на меня и покачал головой, но тем не менее впустил внутрь, не сказав ни слова, и лишь сочувственно посмотрел вслед.
От внезапно нахлынувшего тепла меня слегка затрясло, а потом чуть не бросило в сон. В музее было почти пусто, мягкий зимний свет отражался от белых стен эрасского мрамора и создавал замечательное впечатление уюта и покоя, такого, какой бывает только в детстве. Давно забытое ощущение. Я прошел в конец галереи и тихо присел на потертый диван орехового дерева. В нескольких шагах от меня двое молодых людей рассматривали одно из полотен великого Легритена, изображавшее какой-то мифологический сюжет. Я прикрыл глаза. Так хорошо.
Лес, овраги, рыжий ковер высохшей листвы у меня под ногами, ботинки проваливаются сквозь это хрупкое покрытие и увязают в черной и мягкой как перегной, земле. Мертвые стволы деревьев обступают меня, и я помню только, что надо куда-то все время идти, и я иду, проваливаюсь, весь перепачканный, уставший. Это как наваждение, что-то гонит меня вперед, несет, укачивая в лихорадочном бреду. Пытаюсь остановиться, подумать, но голова кружится, меня тошнит, и только одно помогает: движение.
Я встречаю других людей, но они меня не видят. Они бредут, низко пригнувшись, опустив глаза к земле, и тоже что-то ищут. Странники сумасшедшего мира…
И все пропало, черно-золотистый лес рассыпался, как картонная мозаика. Ее осколки полетели во все стороны, блестя, как лезвия бритвы, и я зажмурился, инстинктивно сжался в комок и прикрыл голову руками. Когда же я, наконец, распрямился и неуверенно поднял голову, то увидел перед собой всего лишь изборожденное морщинами лицо старика-смотрителя музея.
Я заснул. Я просто заснул, как я мог?! Лицо смотрителя было неприступно, губы плотно сжаты, я с надеждой заглянул в глаза, но в выцветших свинцовых зрачках я увидел лишь холод, и безразличие. грязно-белый снег и уличный пронизывающий ветер.
Я поднялся.
- Все нормально, - сказал я смотрителю извиняющимся тоном, в котором проскользнула еле уловимая мольба, услышав которую, я устыдился, - просто устал.
Он окинул меня пристальным подозрительным взглядом и отвернулся. Решил дать мне второй шанс?
Я оглянулся, слева от меня настороженно косились и перешептывались двое посетителей. Я уловил лишь какие то обрывки слов, что-то о "паршивых бродягах", впрочем, мне не надо было прислушиваться, я и так знал, о чем они могли говорить. Я взглянул на полотно перед собой. Оно изображало девушку. Темные волосы до плеч. Безупречный профиль. Карие глаза под густыми ресницами смотрят в сторону, и чувствуется, что художник хотел передать один определенный момент: тот миг, когда эта девушка скользнула по тебе взглядом, и отвернулась, и уже погрузилась в свой мир, думает о чем-то своем, и в ее мире для тебя нет места. Меня глубоко поразил этот взгляд, эта отстраненность, эта недоступная красота. Кажется, она близко, до нее всего один шаг, но я не могу его сделать, я чувствую, что идти придется через миллионы миль холодного безвоздушного пространства. Эти расстояния и бесконечная тьма одинокого безнадежного пути ужасают меня, и я отступаю.
Я перевел дыхание. Должно быть, я слишком увлекся, потому что пришел в себя от того, как старичок в синей униформе снова тряс мое плечо.
- Извините, но вам нельзя здесь больше оставаться, - произнес он.
- Понимаю. Простите меня. В последнее время… Да, эта картина, скажите, кто ее написал?
- Вот эта? Незнакомка? Не помню точно, какой-то художник эпохи декаданса. Никому не известный. Собственно, эта картина здесь именно как иллюстрация живописи определенного периода. Но ей осталось недолго. Как вы, наверное, заметили, полотно стареет, в некоторых местах даже потрескалось. Денег на реставрацию никто не даст, все-таки это не шедевр великого мастера, так что думаю, скоро его снимут, и оно будет тихо догнивать в запаснике.
Я вышел навстречу колючему зимнему воздуху. Ничто не вечно. Ничто не важно. Я это уже знаю. Красота не статична, по настоящему прекрасен может быть только один краткий момент восприятия, невообразимое и в каждом случае индивидуальное сочетание окружающего мира и твоего настроения, состояния, мыслей. В жизни, конечно, бывают такие мгновения, но они пролетают мимо быстрее несущейся галопом лошади, и остаются только тускнеющие воспоминания. В той картине чувствовалась сила и страсть, какая-то мечта, стремящаяся к вечности. Мне вдруг подумалось, как, наверное, хотел этот неизвестный, давно уже умерший художник запечатлеть что-то дорогое его сердцу, удержать подольше на этой земле…

***

В глазах рябили вывески и реклама, стильно одетые манекены смотрели на меня сквозь витринные стекла пустыми пластмассовыми глазами. Над головой свинцовое небо, под ногами грязь вперемешку со снегом. Меня обволакивал бесконечный людской поток, пестря яркими цветами и красками, которые на унылом сером фоне зимнего дня создавали впечатление какой-то иллюзорности и бессмысленности происходящего. Люди спешат мимо, погруженные в свои мысли. На какой-то миг я словно просыпаюсь, оглядываюсь по сторонам, различаю в сутолоке отдельные лица, а затем привычные мысли вновь овладевают сознанием и все вокруг вновь сливается в неразличимый калейдоскоп.
Я обратил внимание на идущую мне навстречу девушку. Мягкая женственная походка, прекрасный овал лица, стройная фигура. В общем, красотка. Мы посмотрели друг на друга, как обычные незнакомые люди на улице. И она отвернулась.
На мгновение все окружающее застыло: витрины магазинов, серая брусчатка тротуара, мчащиеся по улице машины, размашисто шагающие прохожие, - весь этот пестрый фон замер и словно подернулся дымкой…
И в этот момент какой-то другой вечности пьяный художник в давно забытой Ферриайне застыл, не донеся бокал до рта и посмотрел сквозь собеседницу страшным пустым взглядом, в котором промелькнула такая тоска, что девушка невольно вздрогнула и поежилась. И никому не известный всеми проклятый бродяга непонятно почему вдруг прикипел взглядом к полотну кисти неизвестного мастера, пошатнулся и прислонился к стене...
На один бесконечно красивый миг мы встретились и разошлись. А затем мир вновь стал шумным и полным ярких красок. Но что-то в нем изменилось. Неуловимо и навсегда.