Так, вообще...

Эпиграф:  Иногда о важных вещах лучше говорить с незнакомыми людьми — с теми, кого ты больше никогда не увидишь.  Евгений Евтушенко
 Бывают иные встречи, совершенно даже с незнакомыми нам людьми, которыми мы начинаем интересоваться с первого взгляда, как-то вдруг, внезапно, прежде чем скажем слово.  Федор Достоевский


С субботы по понедельник шел мокрый снег, не слишком сильный, но и не так, чтобы не обратить на себя внимания. В основном это печаль для завхоза, но мне с утра и на ночь тоже перепадает. Никто предъяв не выставляет, но я сам буду не в своей тарелке, если народу придётся по "сугробам" на службу в храм пробираться. Да и притопчут намертво, не отскоблишь.
 
В понедельник завхоз Гоша ездил с бухгалтером Анной в епархию за благочестивыми товарами и снег не убирал. Хотел, было, я выйти попозже и сгрести, но как сел на диванчик с книжкой часов около десяти, так уже до начала седьмого утра и не встал. Ни свет не выключил, ни телогрейку под ухо не подсунул, ни наушник из этого самого уха не вытащил. Вырубился в общем, как давно не было, и восемь часов как одна минута пролетели. Зад замерз, а то так бы и дрых, пока в дверь колотить не начали. Что, думаю, за напасть приключилась? Глянул в окно, а там дождь, и весь мой неубранный снег превратился в лед. Хвать лопату и наружу. Начал грести свой "косяк": сверху ледяной наст, а под ним снег, напитавшийся водой. Лопату не сдвинешь. Ну и переусердствовал как обычно. Заплохело, но не враз, а постепенно, уже когда закончил и в храм воротился, и давило до вчерашнего вечера. Потом, вроде отпустило.
 
Так вот, от ночного дождя набухли сухие ветки на деревьях, а сами деревья, и провода, и столбы, и автомобили, и всё вообще покрылось ледяной скорлупой. Эти мелкие веточки и не успевшие опасть листья, остававшиеся на деревьях, за ночь усеяли весь парк, покрыв льдистый, блестящий наст странным буро-коричневым и таким же льдистым ковром. Продавщица со свечной лавки опоздала, половину дороги шла пешком, явилась слегка возбужденная, говорит, трамваи не ходят, оборвало линию, даже ворота в депо не открывали (она проходила мимо). И пришлось мне, набив рюкзак приносом, тащиться к Оперному Театру по давно не встречавшимся с метлой и лопатой дорожкам, по снежно-ледяному месиву залитых дождем тротуаров.
 
Прошел через парк к пересечению Белинки и Ошары. Переправился прыжками через грязные потоки на проезжей части, и, приближаясь к трамвайной остановке, нагнулся под отяжелевшие ветки боярышника, нависшие над тротуаром. Когда из-под них выныривал, поднял голову, а перед глазами – хрустальные веточки с гроздями пунцовых ягод, залитых в стекло. Солнца не было, свет мягкий, утренний, но всё равно вся эта красота играла алмазными переливами. Не мог не обернуться и не постоять минуту в созерцании маленького повседневного чуда.
 
На автобусной остановке напротив Оперного увидел однокашницу из "А" класса, Таню Родину, но уверенности, что это именно она, не было. Я стоял в двух шагах от нее и смотрел в сторону площади Свободы. Но меня всё время подмывало повернуться лицом к дороге и скосить на неё глаз. Я подставлял под её взгляд свой профиль и гадал: заметила, узнала? Зачем мне это было надо? Мы с ней в школе даже не разговаривали ни разу. Возраст? Ностальгия? Вспомнил, что по пути к "Женам-Мироносицам" и обратно, - а этот путь я проходил по 4-7 раз в неделю в течение 10 или 11 лет, - мне часто приходилось встречать ещё одну "девчонку" из того же "А" класса. Иногда я в упор смотрел ей в глаза, иногда рассеянно взирал вперед в направлении своего следования, никогда не отворачивался и не отводил взгляда, и ни разу мы даже не раскланялись и не сделали какого-нибудь приветственного жеста или знака узнавания. При этом я был совершенно уверен, что она меня отлично помнит. Меня не смущают встречи со старыми знакомыми, скорее наоборот, радуют. И если бы мне было хоть за что-то зацепиться, я бы непременно заговорил и с этими девицами. Но в узнавании одной я не был уверен, а у той, что часто встречал, даже имени не помнил.
 
Были и другие лица, которые часто попадались мне на этом десятилетнем маршруте. Очевидно, что и моя физиономия им глаза намозолила. Я и теперь кого-то из них узнал бы при встрече. Огромный город, и чьи-то пути в нем регулярно пересекаются, а чьи-то не пересекутся никогда. В тех, кого никогда не видел, нет ничего таинственного, а те, кого видишь изо дня в день и ничего о них не знаешь, становятся загадкой. Их лица, если они приятны твоему глазу, начинают волновать мысль и пробуждать воображение. Тебе уже хочется с ними заговорить, узнать имя, историю. Ты прекрасно знаешь, что, скорее всего, это та же банальность, которая разлита вокруг, но тайна остается. Потом вдруг какое-то из этих регулярных лиц исчезает. Ты ждешь, гадаешь: заболел, в отпуске, сменил работу? Потом успокаиваешься, некоторое время слегка грустишь и, наконец, забываешь. И те, что остаются на маршруте, и те, которые покинули поле твоего зрения, навсегда останутся для тебя таинственными незнакомцами. Но те, что исчезли – стали безнадежной утратой, тайной, запечатанной навсегда. А те, которых ещё встречаешь, сохраняют статус загадки с возможностью решения. В действительности, они ни чем не отличаются от тех, что навсегда исчезли. Ты никогда не решишься не то, что заговорить, кивнуть им головой. Но формально возможность для этого сохраняется, поэтому они не вызывают ни грусти, ни сожалений, как те, которых уже никогда не встретишь.
 
Эта странность нашей психологии тотальна, она относится ко всему на свете. Даже не знаю, почему я заговорил о незнакомых, но часто встречающихся лицах. Однако, как говаривал Платон: "Не знаю, куда слово нас понесет, словно ветер, туда и надо идти." Вот. Я пошел. И забрел, в отличие от Платона, в совершенный туман. Ну, как говорится, каждому – своё. И я опять утомил читателя, без нужды плеснув из потока своих мыслей этой странной водицей.
 
10.11.2016