Кое-что для меня

"Что за рай такой? Что за вечный свет?
 Я не верю в сказки, я стар и болен.
 Я изгой, я призрак, я мёртвый воин,
 Я скелет, любимая. Я скелет".
                Дмитрий Мельников     "Вагнер наблюдает полёт валькирий"

Ну, натурально, я бросил пить. Хотя, конечно, фраза идиотская, причем идиотская до крайности. Что значит я бросил - я же не мог.
Потому что если бы мог, я бы это сделал давным-давно.  Произошло что-то, в результате чего я прекратил употреблять алкоголь целиком и полностью. Говорят, чудо: склонен согласиться, потому что никак по-другому я это объяснить не могу.
Всё как надо. Наставник, точнее говоря, наставница, группы, собрания, так называемое служение. В психотерапевтических группах мне как, извините, профессионалу, очень слышен вот этот сленг, который для непосвященных, разумеется, непонятен.
Да, шаги, со временем и подспонсорные, поднаставные.
Как бы все хорошо, да, действительно начала жизнь выправляться.
Не могу сказать чтобы у меня  деньги появились, но хотя бы исчезло вот это вечное ощущение, что их нет и взять неоткуда, это катастрофа.
Чудо большое, и я очень благодарен так называемой Высшей силе. Со взрослыми детьми отношения наладились, и жаловаться грех, но другое дело, что все они стали взрослыми, пока я пил. Абсолютно взрослыми, и  основная моя задача -  не создавать им тех проблем, которые я им создавал раньше.
Что еще очень-очень сильно на меня повлияло -  конечно, Лёвушка. Потому что это новый статус; дед - это новый смысл. Но, честно говоря,  дедушка, который лет сто как разведен с бабушкой, при наличии большого количества других родственников... А у Лёвки одних только родных теть три.
Зовут меня раз в год по обещанию; другое дело, что обижаться тут не на что, надо самому как-то тюхаться: могу ли я его увидеть, могу ли я с ним погулять, могу ли я быть чем-то полезен.
И с детьми я иногда вижусь, да.
Но вдруг, по прошествии какого-то времени, примерно года-полутора,
я понял: да, жаловаться грех, вот я встал со своей постели, никто меня не гонит из этой квартиры.
К соседу я привык: обычный старый маразматик, который еще и в штаны писает да целыми днями телек смотрит.
Но я привык просто. Одно время меня бесило, а сейчас ноль эмоций, если честно.
Какой есть, такой есть, могло хуже быть, и вообще хер с ним.
Ну вот, встаю, тудэма-сюдэма, как положено, как меня научили, я благодарю, что ночь проспал, что горячая вода есть, и даже кофе с сахаром и сигареты, причем не самые поганые.
Всё очень хорошо; опять я счастливейший из смертных, мне не надо ехать в какой нибудь вонючий офис, где какая-нибудь вонючка будет целый день мной помыкать. Потому что вот как люди это выдерживают, я не знаю.
Я бы не выдержал. Когда я смотрю, какая у людей работа -
ну извините, это пи...дец, то есть это рабство.
Можно, конечно, сказать, что у меня тоже не сахар.
Есть свои плюсы и минусы. Это прописная истина: ничего нельзя взять, не заплатив за это. Так не бывает.
Если ты что-то берешь просто так, то ты вор. А вор, как известно, должен сидеть в тюрьме.
Поэтому да, нестабильность, зависимость от клиентов.
Такой мой маленький, очень специфичный, крошечный такой бизнесок, но я им худо-бедно занимаюсь тридцать пять лет. Можно зайца научить курить.
Я настолько привык, что как бы и не замечаю.
Работа есть работа. Когда кто-то говорил: я люблю свою работу... Я помню, меня это бесило: она тебе кто - жена, дочь? Хули ее любить: работа есть работа, её делают. Стараются делать добросовестно, получают за это деньги, и все на этом, точка.
Ещё транспорт. Метро, понимаешь, московское. Автобусы... Ах, теперь электробусы, ну да...
Магазины, люди...
Прости меня, Господи, не люблю я людей, вот не люблю - как вид, как класс.
Исключение делаю для очень немногих.  Наверное потому, что я плохой; но учусь вот этому: вот какой есть, такой есть.
Тем не менее в какой то момент я чувствую: вот я встал, привел себя в порядок, поел, попил кофе, покурил, поехал на метро, провел какие то уроки, поехал обратно на том же метро. Зашел в магазин, очень хорошо, если там очереди нет. Нет, конечно, не советской километровой очереди, но все-таки какая-то там происходит неприятная мне движуха. Очень не люблю скоплений людей, громких звуков, вообще вот это вот всё. Я человек, измученный нарзаном.
Большое желание куда-нибудь в сельскую местность переселиться; я так в конце концов, наверное, и сделаю.
В какой-то момент, да.
Вот я хожу каждый вечер на эти группы.
Господа мои, давайте начистоту: это очень больные люди, эти алкоголики и наркоманы.
Для нормального обывателя это всё отбросы общества. Обыватели не так уж далеки от истины, да  и умнее народа-то не будешь.
Я сам, брат, из этих, вот поэтому я прекрасно себе всё представляю.
Другое дело, что, поскольку я внутри, я чуть-чуть больше вижу. Дело не в том, что бухают, как не в себя и чудят по пьяни, что курят какую-то гадость или колются, что уж совсем край.
А в том, что это, извините, духовный и моральный сифилис.
Что мне особенно неприятно - это всяческая ложь. Всю башку продолбили: честность, честность, честность перед самим собой!
Вот честно: духовный и моральный сифак. Мерзкий, отвратительный и при близких контактах чётко заразный.
Вот вся эта публика: ну, кто-то да, молодец-холодец Божьей милостью. Вон он так лечится и утюхивается! Но все равно каждый второй - это...
Не знаю, какое слово употребить. В общем, лучше от них держаться подальше, чтобы просто не пострадать.
Да какой там каждый второй! Очень часто кажется, что вообще каждый первый.
Значит, вот так мой день заканчивается.
На следующий день будет примерно тоже самое. Возможны варианты: поеду к другому ученику,  пойду в другой магазин.
Даже могу сходить на собрание какой-нибудь другой группы, кроме домашней...
Дочери... Я у них на самом деле редко бываю, это отдохновение Божие, они милые.
Могу, по идее, побеспокоить даже бывшую жену, хотя уж это, конечно, совсем бредово с учетом того, что я тоже духовно-моральный сифилитик.
Этого не стоит делать, просто я иногда не выдерживаю.
Так называемые здоровые люди: во-первых, я их особо здоровыми не считаю; во вторых, за исключением каких-то чисто деловых контактов, я в общем-то с ними не общаюсь. У меня, собственно, и знакомых-то не осталось независимых.
К чему веду: в какой-то момент начинают происходить какие-то мелкие неприятности: кто-то чего-то не так сказал, наставница вдруг обвинила меня в том, чего я даже близко в виду не имел, психологиня, на мой взгляд, обошлась со мной не так, как я этого хотел... Но это все алкоголические штуки, вечные обиды на пустом месте...
Поймите одну простую вещь: так не бывает, что жил себе человек,
как все, жил, а потом в какой-то момент начал жрать водку вёдрами, а пиво ваннами, просто не просыхая. Запоюги, капельницы, наркушки... Не бывает так, так не может быть.
Врожденная предрасположенность; опять же -  совершенно необязательно, чтобы была какая-то семья кошмарная.
Внешне все может быть вполне благополучно.
Это невозможность переносить вот эту вот реальность. У меня был психолог: Господи, какой мудак! Это просто невозможно, да, реальность, да; она есть так, как она есть. Невозможно, человек не может, это очень трудно объяснить тем, кто может.
Каждый раз - ну, мы-то можем? Но вы-то можете, а я не мог.
Какая разница: ну, хорошо. Ну, не бухал бы, я бы еще чего-нибудь такое делал. Я тоже не только бухал, еще всякой херней занимался: развратом бесконечным, тоже типовая вещь.
Ничего особенного, все как у всех.
Ну ладно, хорошо. Прекратил употребление, опять этот сленг, пошел по шагам, и опять этот сленг, наставница, сначала вообще все зашибись. Похмелья нет, вообще все здорово, сплошная духовность.
Прошло довольно много времени, и вот утро, когда я встаю, пью кофе, потом еду, магазины, когда я еду обратно...
Грех жаловаться, отдохнул, даже поспал, пошел на группу,  там всё как положено.
Но вдруг эти мелкие обидки  стали накладываться друг на друга. До тех пор, пока у меня просто перед глазами не зажглось ярко-красными буквами  и не запульсировало: остоебенило!
Нет, вы не поняли: остоебенило!!!
Нет, я опять не так сказал: о-сто-е-бе-ни-ло.
Вот не надоело, не достало, а именно остоебенило, да.
Потому что вот что-то для других -  окей, да.
Поднаставные - хорошие люди, все дела, наставница, занятия прекрасные, высокодуховные разговоры на собраниях о высоком: выздоровлении и так далее. Здорово всё, всё хорошо.
Нет, бл...ть, нехорошо.
Полное ощущение, что это вообще не жизнь, что я просто не живу, что я функционирую. Да, я функционирую, все нормально, да, я даже умудряюсь ходить гулять и делать фотографии, я умудряюсь даже писать какие-то тексты. В последний текст я вложил много времени, много, как сейчас говорят, своего ресурса, и он оказался никому нахрен не нужен. Вот то, что до этого я писал, какие то безделки, это находило отклик.  А то, что, извините пожалуйста, кровью сердца написано:  юношеская любовь, какие-то приключения, какие-то трагикомические эпизоды - целая новелла - а реакция, это как анекдот, как атомную бомбу на деревню Большие Говнищи кидали.
В общем, всё это как-то накапливалось, и вот в какой то момент я понял: остоебенило вкрай, до последнего.
Я сейчас кому-нибудь разобью е...альник.
Ещё постоянное ощущение, что я трус, потому что вот кто-то нёс херню, и я тут ответил по программе, типа как бы  примирительно, вот тут я промолчал, вот тут я острый угол сгладил...
В следующий раз просто уебу. Я уебу, не могу больше, всё.
Дошёл до какого-то края, предела.
Наверное, из меня очень плохой, как сказать-то, верующий, что ли?
В общем, х...йня, короче.
И тут Тая опять проявилась...
В какой то момент мне, как казалось, стало всё понятно: ну, женщина глубоко созависимая. Я знаю только одно. Что такое созависимая женщина? В какой то момент, х...й его знает почему, ей вожжа попадает под хвост, и начинается нечто убийственное.
Это уже было, мне есть, с чем сравнивать. Я когда-то сидел под окнами у своей бывшей жены, пока она с другим трахалась, ждал, пока они там натрахаются, она мне тогда выдаст ребенка, чтобы я с ним погулял. Я профессор по части унижений и ревности.
Но столько боли, чудовищной, невыносимой, мне никогда и никто не причинял, сколько Тая.
И в то же время я ни с кем и никогда не был так счастлив. Вы сейчас скажете, что я псих, извращенец, я знаю.
Садомазохизм, наручники, плёточки, там еще какая-то херня - всё игралки детские. И опять: какая у тебя неправильная возлюбленная, потому что у нее девять детей, потому что она другой веры и потому, что она созависимая. И сам ты неправильный, потому что ты алкоголик, и отношения у вас совсем-совсем-совсем неправильные. А ещё вы разбежитесь через пару месяцев  (говорили нам два с половиной года тому назад), потому что это просто "разморозка чувств", и более ничего.
Идите нах...й.
В принципе, такие вещи не повторяют, но я повторю для альтернативно одаренных: нах...й идите.
Потому, что всё остальное - это функционирование в заданном режиме.
Это не жизнь, я не чувствую себя живым, я просто не живу.
Я создаю меньше проблем окружающим, я социально, бл...ть, приемлем.
Никого не обложил матом, никому гребло не разбил, не выпилился.
Не нажрался, не рухнул в запой очередной, да. Но это всё, что обо мне и о моей жизни можно сказать. Если это жизнь, то я испанский король.
В конечном счете это все пришло к какому-то, как мне казалось, логическому концу, потому что
я горстями глотаю тяжелые медикаменты именно для того, чтобы не рухнуть в запой, не покалечить кого-нибудь. А у медикаментов такого класса  побочки будь здоров какие.
Много можно привести разных резонов. Тянуть кучу чужих детей, когда я своих не вытянул -  понятно, что это бред.
Обвенчаться со мной - даже не смешно.
Чего еще-то? Заниматься со мной сексом? Пробовали, конечно, даже ничего, наверное, получалось, хотя вот теперь я очень чётко знаю, что я не по этой части.
Какой-то глубокий интим, какая-то доверительность? Да тоже не особо.
Так вот всё это на какой-то такой нижней точке остановилось после многочисленных упреков, скандалов, бурных сцен, выговоров...
Таких ударов по моему самолюбию и самооценке, что она нах...й умерла, и нет у меня никакой самооценки больше. Я её, бл...ть, похоронил.
Возвращаясь к медикаментам, есть чисто физические эффекты:  это как старый анекдот про Наполеона, когда он въезжает в маленький городок, а салюта нет. Он у мэра спрашивает - почему? А мэр говорит: ну, во-первых, у нас нет пороха... Наполеон его прерывает и говорит: этого совершенно достаточно.
Собственно, кто из меня такой для неё?
Тот священник, которому она пришла и сказала: да, я образцово-показательная прихожанка, мать девяти детей, собираюсь покончить с собой. Потому что с мужем, который меня бьёт, унижает и насилует день за днем и ночь за ночью двадцать четыре года, я больше жить не могу. Я хочу умереть. И пусть моих детей заберут родственники. А мне самой уже нигде не будет хуже, чем здесь.
Тот человек, о котором она говорит часто,  как ни о каком другом, вот он ей что сказал: я как священник не могу сказать тебе -  разведись. Но я тебе скажу другое: живи отдельно от мужа. При таком раскладе грех, не грех - это уже другой вопрос.
И обнял её, и она этого никогда не забудет. И правильно это всё.
Ещё был суперлюбовник. Это, наверное, был крутейший момент: небо алмазах и по три раза за ночь... После двадцати четырех лет такой жизни доброе отношение и по-настоящему хороший секс - это крышесносно. Она и сама говорила: не помнила, как села в машину в очередной раз и помчалась к нему с одной мыслью: чтоб он обнял меня всю и оттрахал.
Это было Тайке абсолютно необходимо.
Потом бледненько я смотрелся при таком сравнении.
Ревность надоела, тоже остоебенила....
Ладно, где-то я мысль потерял...
Короче, довольно неожиданно
Тая мне пишет: мы тут с Лешкой, младшеньким, который был очень болен, вообще страшно было, он прошлой зимой едва жив остался, ложимся в больницу на плановое обследование на несколько дней. Ты вот приезжай в Филатовскую. Мне нужна чисто профессиональная помощь, консультация, мне шестиклассникам  давать разных авторов по литературе, помоги с разбором стихов, и не только стихов.
Я приехал, очередная наша встреча опять в больничном коридоре, детишки там эти ходят, бегают.
Тайка сидит. У нее самые смешные и милые на свете толстенькие ножки, она вообще немножко пухленькая, если мать девяти детей и осенью ей должно исполниться... Ну, сколько должно. И наверное, если приглядеться, у нее седина в волосах.
А я смотрю на нее и оторваться не могу, и мне хочется плакать. Просто лить слезы.
Маленькие у нее ручки, мы же держались за руки, было дело.
Смотрю на ее губы.
Мы же целовались, как подростки, было дело, до опупения, до бессознанки до полной.
Её глаза... Бывает, что они сияют, они сияют, как только они и могут. Больше ничего на свете не может так сиять.
Вот мы говорим о Пушкине, о "Дубровском", еще о чем-то...
Потом мимо проходит дама-врач, смотрит на нас и улыбается. Я сначала думал, она улыбается: к женщине с дитём пришел, видимо, друг сердечный, хотя у нас открыт ноутбук, какие-то учебники и тетради рядом валяются. Но нет, она пришла Тайке сказать, что сегодня их выписывают, все ништяк, все с Лёшечкой нормально.
Прости мне, Господи, было же вот прошлой зимой - краше в гроб кладут. Было вообще непонятно, что с ним делать, маленький ребенок, больной насквозь. А сейчас мальчонка. Он вышел в коридор, маме обрадовался в очередной раз, хотя мама с ним все время.
Такой черноглазенький, бегает, вырос очень, Тайка ему так строго говорит: посиди с дядей, ты же его знаешь, я сейчас твои вещи соберу, нас отпускают домой.
Обрадовался, конечно, сидит со мной, я что-то у него спрашиваю, он мне что-то отвечает, хорошо отвечает. Большенький мальчик, здоровенький.
Вот и все: сумка здоровая, еще чемоданчик на колесиках, рюкзачок вроде какой-то был.
Спустились мы вниз, сумку эту тащим вдвоем, дошли до Зоологической, где Тая бросила свой "Сандеро", уселись в него. Она говорит: ну, давай я тебя довезу до Белорусской.
Вывернули на Первую Тверскую,  разговоры, музыка была какая-то хорошая, "Битлз", по-моему, только вот какая песня была, сейчас не могу вспомнить. Алёшка там на заднем сиденье взял да задремал, потому что всё хорошо, мама его везет домой, к братьям-сёстрам.
Зашибато всё, просто зашибато.
Пробок уже никаких, и как Тая втопила, вот она любит, "какой русский не любит быстрой езды". И мы разговариваем,  я всё смотрел на неё, она тоже немножечко от дороги отвлекалась иногда. Я смотрю - мы пролетели уже и "Динамо", и "Аэропорт", и дальше...
Уже и на Волоколамку свернули, вот там, конечно, не айс, там ремонт. Мне это нравилось, мы еле пробираемся через какую-то пробень. И всё-то я её по руке поглаживал, а то мы как-то вот обернёмся друг к другу...
Таинька...
И в в конце концов уже МКАД, ёлы-палы, огни, уже вечер. Наконец, я говорю: слушай, ну МКАД уже, давай вот здесь на остановке ты меня вытюхнешь из машины. Ещё раз ее в щёчку поцеловал. Лёшка проснулся, я с ним тоже попрощался, и как раз этот мост.
И через мост - Строгино; вылез, пролез под мостом, потом обратно на него влез...
Господь мой, владыка! Какие виды вечером! Эти все нелепые небоскребы, они светятся, как ёлки новогодние, как в каком-то фантастическом фильме. На другом берегу - там тоже какие-то огни. Всё это над бескрайними поймами, над рекой.
Ночь опускается. Я кинулся щелкать фотки. Непередаваемо, это надо видеть, эти тёмные дали с огнями, с водой, лето еще не кончилось... Как постепенно спускается ночь, как сумерки становятся всё гуще. Когда я до Строгина добрался, да и там еще пощёлкал фотографии, уже совсем стало темно.
Ночь уже почти, зарево это...
Люди мои дорогие! Никогда сроду я не понимал, что это такое - любить женщину. А это и понимать не надо, этого нельзя понять, по крайней мере головой понять точно нельзя. Это можно только чувствовать, ощущать.
Даже не всем своим существом, а всем окружающим миром: этой рекой, этим небом, этими огнями, этими деревьями, этим воздухом, этими звуками, гулом машин... Где-то там лодка проплыла по реке, у неё, как и положено, по правому борту зеленый огонь, по левому красный...
И вы меня сколько угодно можете убеждать в том, что это все криво, неправильно и еще там как-то не так. Я вас уже послал, второй раз посылать туда же нет смысла. Но если хотите, могу в жопу послать.
Я не могу сказать, что мне все равно, что у нее девять детей от другого мужчины - нет, мне не всё равно.
Не могу сказать, что мне все равно, что для нее на всю жизнь  самая интимная связь - вот с этим  её духовным отцом, который  сказал: да прогони ты мужа, иначе действительно умрёшь.
Но я даже к этому супер-пупер бриллиантовому любовнику Тайку больше не особо ревную, потому что должно быть у женщины какое-то женское счастье, ну хоть такое, что ли, в конце концов.
Ни детей, ни какой-то вот супер-близости в каком бы то ни было плане я ей не дал. Потому что у меня этого нет, я не могу ей ничего этого дать. В этом плане я абсолютный банкрот.
Единственное, что я могу сделать для нее - ну да, вот эти консультации.
Но вдруг до меня допёрло, что любовь-то - она не в этом, ну не в этом она. Она просто везде, абсолютно везде, во мне, вне меня, мир полон ей, переполнен.  Чего я могу от Таи хотеть? Да ничего, ровным счетом ничего.
Что я ей могу предложить, кроме   разговоров о словесности, о высоком? Ничего совершенно. У меня даже денег нет сводить её куда-нибудь в кафе, в очередной раз  это приведет к тому, что ей придется доплачивать.
Нахер надо.
Я банкрот абсолютный, но это неважно. Никакая сила в этом грёбаном мире мне не может запретить Тайку любить.
Что было, то было, а чего не будет, того не будет. Быть полезным самую маленькую капельку: не в плане духовной близости, сексуального удовлетворения или ещё там чего-то. Или денег каких-то, каких у меня нет и в помине.
Но я радуюсь до небес тому, что я что-нибудь совсем маленькое могу для нее сделать.
Шёл я, шёл по ночному Строгину, смотрел на все эти огни, на всю эту темноту.
Я когда-то признался Тае в любви. А такие слова назад не берут.
Я счастлив, даже более того: я живой, я живой человек!
А не какая-то х...ета, которая что-то тщится делать для кого-то. Не какая-то функция.
Я люблю, и мне хорошо, я счастлив, и вся моя задача - среди вот этого мудачья разнообразного, везде и всюду, не расплескать эту любовь.
То, что в моей душе: блоковское сокровище.
Сесть в грёбаный электробус, доехать на метро домой и лечь спать с этой любовью в душе.