Семя дьявола

Сиреневые розы, плющом вьющиеся вкруг поросшей мхом башни, плачут голубой кровью. Старое зеркало треснуло, рассыпалось угольно-чёрными осколками. Оцарапан паркет: глубокие борозды пустотелыми змеями расползаются по полу, иглами вздеты волокна, что высохший лес у обмелевшего русла. И смолкли шаги прислуги в кухне.

У пустой серебряной рамы, впиваясь глазами в матовое остриё, замер сгорбленный силуэт, сияющий, подобно церковной свече. Белые пальцы мягко сжимают осколок, и фосфорные стрелы часов остановили ход с тех пор, как произнесено и не запомнено что-то, выпаленное необдуманно, пришедшее, стоило коснуться камня, впечатанного в кулон, теперь раскачивающийся маятникоподбно у груди в укор безжизненному маятнику часов.

И молчат часы.

И молчат часы.

И воздух разрезан ударом: бьёт полдень. Зелёные стрелки сдвигаются, слух улавливает топот внизу: время продолжает течь. Из пальца, прислоненного к острию, показывается алая капля, напоившая чрез мгновение иссушенное русло паркета. Вздыбленные иглы выпускают зелень.

Человек-свеча, распрямившись во весь рост, больше не всматривается в осколок. Отбросив угольное стекло в сторону, распахивая дверь, спускается по лестнице, и ноги, кажется, едва касаются ступеней, и тело, кажется, легко, подобно призраку. Навстречу спешит служанка, завидев, причитает горько:

- Молодой господин ранены! Анна! Анна! Ранены молодой господин! – округлое тело грузно перекатывается с ноги на ногу и будто скатывается вниз.

Человек-свеча уложен в кресло. Доктор успокаивает прислугу – он тем полезнее. В комнату наверху отправлена горничная Анна.

Человек-свеча молчалив.

Человек-свеча молчалив.

Человек-свеча молчалив.

Фосфорные часы идут, и терпение слуг сходит:

- Нет, как же, вы что, были бы они здоровы, не молчали, наш господин, ах, наш господин никогда, никогда так не смотрели, доктор! Доктор, не уходите! Ну, ещё раз посмотрите, пожалуйста, доктор! – почти вопит старуха. Доктор спешит уходить, но она виснет на рукаве и настойчиво тянет обратно.

- Пусти, - одно слово, мягко входящее в воздух. Служанка обмякла, разинув рот. Доктор, воспользовавшись случаем, захлопывает дверь. И человек-свеча вновь молчит.

- Господин, наш господин! – мольба содрогает скрипящий голос, и скрученные колени бьют пол. Старуха подползает к белым ногам и целует шелковые тапочки. Брезгливо стопа упирается в морщинистый лоб и твёрдым нажимом вынуждает отпрянуть прочь.

Белый человек поднимается и уходит. Служанка, молча, остаётся сидеть на полу.

- Анна! Анна! – зовёт она в пустой зале спустя восемь шагов часов, не в силах подняться самостоятельно.

***

Золотые языки, трепещущие на восковых подиумах, склоняемые ветром, ласкают воздух, шепчут: «всё так». Белые кудри слились с белой кожей, вымоченные пеной. Плачут голубой кровью розы, и оконный витраж залит ей наглухо. Мыльные купола переливаются перламутром, отражают лицо: белое. И белые мысли витают, сливаются с ветром, как кудри и плечи, кровь и стекло, ход часов и шаги служанки, шаркающей за дверью, шепчущей: «надо послать за доктором! Они всё молчат».

Приотворена дверь. Тень вскальзывает в щель, не спрашивая разрешения, и чёрной пантерой останавливается на стене. Стих ветер. Застыли, подобно камню, пламенные языки. Служанка смолкла. И смолкли часы.

- Выр жерлаертер борлрьшер? – разливается грудной рык, и тень обращена в слух.

Человек-свеча молчит. Бледные губы прикушены, ноготь вдавливается в ладонь.

- Да, - отвечено твёрдо.

Чёрная пантера расплывается в клыкастой улыбке, мерцающей алым:

- Эртор мурдрор, гросрподинр, - заключает она и алеет, что раскаляемая кузнецом сталь. Близстоящие свечи вскипают, и пантера обращается облаком пара, рассеявшимся под потолком.

***

Тускло светит луна. Птичник разбужен: господин хочет послать письмо. Конверт вверен белому ворону. Крылья разрезают небо, и звёзды сыплются кварцем, утопают в болотах, ввинчиваются в напитанную влагой почву. И тела, скованные плетьми плачущих кровью роз, стонут, вопрошая: «когда я умру?»

Письмо отдано. Вскрывши конверт, хозяин гранитной башни читает:

«Валлент!

Пишу тебе полночно, зная, что не смыкаешь глаз, подобно самому мне. Я верю, прочтёшь до конца, я верю, поймёшь и последуешь за мной, ибо иного выхода не может быть нам дано.
Мой замок окружён. Сегодня, когда я дремал, Оно вышло из зеркала и едва не убило меня: не будь камня, я не писал бы сейчас эти строки. Церселла была права: только приручив, мы сможем продолжить. Я дал согласие. И буду ждать примкновения.

Адриан».

Перечитано дважды и сожжено. Послан ответ: «Я буду бороться с тобой, пока моё тело не станет их пищей и тленом».

Чёрный ворон режет крыльями небо. В его лапах – конверт и голова ворона белого.

***

Человек-свеча дремлет и видит сон: распахнуто окно. Сиреневые розы вползают змеями, вьются вдоль ложбин оцарапанного паркета, слизывают застывшие алые капли голубыми языками, выпущенными из соцветий, и шепчут: «всё так». Белое тело обездвижено, стебли всё ближе. Первый шип вонзается в кожу, обращается корнем, в двери бьют кулаком, причитают: «Анна! Молодой господин молчат!», и чёрная пантера разливается огненной улыбкой, слепящей глаза.

Адриан вскликивает и вскакивает в постели. Раскат грома содрогает стёкла. Розовый плющ вьётся, истекает кровью, сдерживаем стеклом. Сквозь редкий просвет бьёт звёздный луч, падает на пол хрустальным светом.

Вздох.

Тело тяжело опускается в перьевые подушки. Холодный пот скатывается по лбу, ночная рубашка прилипла к пояснице.

Вздох.

Зажжён свет. Раскурена трубка. Дождь стучится в окно, омывая. Пальцы перебирают груду бумаг, разметанную по столу. Дым змеем выползает из трубки, и свеча трещит, будто чихая, травясь.

Бумаги переложены. Перечитаны.

Переложены.

Перечитаны.

Переложены.

Перечитаны.

Часовой маятник раскачивается мерно. Выпустив языки, розы лижут стекло, пьют влагу дождя, мечтая о крови человека, склонившегося над очередной рукописью, поеденной червём. Мечтая о крови любого, живущего в этой башне. И нет ни одного ответа, совета, предостережения, ничего в том, что казалось предписанием свыше, что казалось пророчеством, заповедью: никто не писал о семени, брошенном в почву дьяволом, размноженном и не тронутом, влекущим ароматом юности и любви, прежде чем показать истинное лицо; никто не писал о столь жаждущих порабощения демонах, являющихся из зеркал; никто.

Переложены.

Перечитаны.

Что-то резче стучит о стекло. Отложена трубка. Оборот. Чёрный ворон бьётся в окно, клювом перебивая стебли и языки.

Приоткрыта щель, передано письмо. Створка резко захлопнута. Несколько цветочных обрубков, упавших на пол, политы кислотой.

«Я буду бороться с тобой, пока моё тело не станет их пищей и тленом».

Голова белого ворона пронзена первым шипом, обратившимся корнем.

***

- Я хрупок и слаб, дай мне сил, - шепчут бледные губы. Округлые колени опущены на залитый водой камень. Одинокая свеча отражается в раме иконы призраком.

- Я безволен, как говорят, дай им веру в волю мою, я светел, как должно было, дай мне право распорядиться этим, я обладаю знанием, дай ему воплотиться, я должен предать тебя, иди следом за мной, я стану править над всеми, дай мне освободить их, - твёрдо и мягко тёплое дыхание распаляет пламя. Вздёрнута бровь лика в укоре.

- Дай мне сил, дай мне сил, - руки сложены в прошении. Голубые слёзы катятся по выписанным маслом щекам.

***

Старуха-служанка крестит господина, чьё лицо теперь скрыто под забралом, падает на колени и кидается под копыта белого коня. Её оттаскивает птичник, и накидка почти разрывается от натяжения швов. Анна утирает платком слёзы. Собран отряд: двенадцать человек, обречённые на поражение, как решено всеми.

Белые лошади линией-строем проносятся через лес. Их ноги окованы сталью, и острия-шпоры срезают розовые побеги, выпускающие шипы. У покосившихся яблонь, чьи корни обнажены болотистыми почвами, скованы живыми цепями тела крестьян и охотников, рыцарей и бродяг, ставших пищей роз.

Часы старой башни пробили вечер, когда слуги решают, что господин мёртв, а лик в разрушенной часовне - что он достиг каменной хижины, путь к которой знал с первой встречи с чёрной пантерой. Розы неспособны подступиться к ней: алым светом сияют вкрапления стен, сияет как медальон Адриана, отданный с словом: «вы не должны будете мне ни капли вас за это, но познаете, чтО есть мои слова, и чтО есть пустые слова ваших союзников, и тогда, верьте, вернётесь ко мне, но знайте: я возьму ваше сердце».

Конный отряд останавливается на пороге. Адриан опускается наземь, и стопы полуутопают в изумрудном мхе. Стоит ему протянуть руку, дверь хижины приотворяется сама, и чрез узкую щель проскальзывает чёрная тень-пантера.

Всадники отпрянули. Не двинулся Адриан. Улыбаясь, пантера говорит:

- Выр срогрларсныр?

- Да, - скор ответ.

Тень отслаивается от стены и повисает в воздухе бесформенной массой. Бурля, будто котёл, поставленный на тлеющие угли, уплотняется, кажется, обретает материю, и оборачивается женщиной: её тело обнажено и угольно-чёрно, и только круглое лицо и пустые глаза светят лунным светом: явилась Церселла.

- Договор, - напоминает она, вскинув бровь, улыбнувшись лукаво, вытянув перед собой ладонь, сжатую в кулак.

Адриан снимает перчатку. Ведьма хватает его палец свободной рукой и надкусывает клыком. Скрипнул доспех: юноша вздрогнул. Церселла ведёт окровавленным пальцем по своим губам, затем подводит ко лбу.

- Подписывай, - приказывает она, сменив тон обращения. Адриан ведёт пальцем по чешуйчатой коже, и кровь вскипает, вваривается в лицо колдуньи.

Оставлен силуэт родовой печати. Церселла ставит сомкнутый кулак к груди юноши, её чёрная кожа светится, подобно раскалённому кузнецом железу. Доспех плавится, и тягучие капли прожигают нижнюю рубашку, опаляют кожу. Ноги Адриана подкашиваются от боли, когда металл льёт потоком, но рука Церселлы застревает в рёбрах, и юноша почти болтается в воздухе, крича в ужасе. Кулак входит всё глубже в грудь, сжигая плоть; достигнув сердца, разжимается, выпуская большой алый камень, плюхающийся в живот, и впивается когтями в вскипевшее сердце.

Церселла вынимает сердце из груди Адриана, когда он прекращает кричать. Тело его падает замертво. Лошади, впавшие в бешенство, сбрасывают всадников и мчатся в лес, тащат ухватившихся за собой, волокут по земле и розовым плетям.

Ведьма обращается тенью-пантерой и исчезает в хижине, когда оставшиеся воины бросаются в атаку. Мечи и тела проходят сквозь камень, как сквозь дым трубки, и в общем замешательстве и страхе нет дела до Адриана, чьё тело теперь черно, подобно телу Церселлы, чьи глаза теперь пусты и белы, подобно её глазам, чьё сердце будет съедено, будто обычный ужин.

***

Сиреневые розы опутывают разлагающиеся яблони колким плющом. Лес молчит. Молчат тела страждущих. Только ступают твёрдо копыта белой лошади, окованные железом. И шпоры боле не срезают хищных растений – они не тянутся к ногам всадника, залитым чёрной кровью.

Чёрный всадник вступает в земли, по-прежнему захваченные дьяволом, но теперь - другой: не как раб – как союзник, равный или возлюбленный подчинённый, освобождённый от оков. Семь белых рыцарей следуют за ним, внутренне содрогаясь и замирая всякий раз, когда слышат, как шепчут цветы: «всё так».

«Всё так».

«Всё так», - шепчут цветы, и мир скручивается спиралью, алый камень, провалившийся в брюшную полость, вросший в печень, тускло светится, и выгоревшая плоть отбрасывает причудливые кружевные тени на расплавленное кружево доспехов. Узор накладывается, как накладываются мысли: «всё так. Всё так дОлжно быть. Ибо иного выхода у нас не было. Ибо иного я не смог предпринять. Не смог? Не мог. Я не мог. Не потому что не хотел. У меня не было иного выбора. У меня не было иного выбора.

У меня не было иного выбора.

Не было.

Выбора.

Выбора не было.

Всё так».

«Всё так», - шепчут цветы, и мир скручивается спиралью, скручиваются ею мысли, кажется, скручивается ею время: блуждая в закоулках разума, поверженного истлением, Адриан ведёт войско чрез нескончаемый круговорот орнамента: розы сиреневые и голубая кровь, неразличимый сквозь тучи свет белой луны и белого солнца, стволы обугленные и тела позеленевшие, благовоние цветения и трупный запах, имеющие общую причину. И огонь, пожирать должный семя дьявола, как назначили воины иные, уничтожил здесь жизнь, послужив ему. И человек не смеет сказать: «стой». И шепчут слуги дьявола: «всё так».

«Всё так», - два слова, оправдывающее тебя. «Всё так» - два слова, достойные уст священника, достойные уст короля, достойные уст посвятившего, достойные уст поручившегося, достойные уст возлежащего на смертном одре, отдающего последнее наставление сыну, склонившемуся к полубездыханной груди: «всё так, сын мой, я уйду, ты останешься, ты будешь хозяином замка, защитником всех. Береги себя. Всё так».

«Всё так».

Хлюп.

«Всё так».

Хлюп.

«Всё так».

Лошадь забрела по голову в омут, и едва ли плывёт, выбиваясь из сил. Отряд белых рыцарей замер на берегу в безмолвии. «Оно утонет теперь?», - слышит Адриан, хоть никто не произносил, но подумал, верно, покорив себя следом, каждый. «Оно утонет теперь, и мы можем идти домой?»

«Всё так», - шепчут цветы лошади, завлекая, скользя змеями по зелёной водной глади, языками лаская хищно гриву.

Адриан, смотревший всё на уши лошади, подрагивающие, стоило сесть насекомым, теперь особо численно разведшимся в лесах, переводит взгляд на голубой язык, капающий ядом. Роза, смутившись, отплывает, вильнув шипом-корнем, и юноша видит в мутной воде свет белых глаз, бьющий сквозь прорезь шлема. Доспех на груди прожжен, и внутренности обуглены, открыты выемкой наружу. И пустота на месте сердца вторит, кажется: «всё так. Оно не нужно тебе. Оно никому не нужно. Ибо сердце порождает скорбь. Ибо душа несвободна, скованная сердцем. Ибо дьявол праведен: правда лежит в свободе, свобода – в воле ступить, ступить же препятствует сердце».

Адриан медленно снимает шлем. Чёрное лицо отражается в воде, идёт зелёной рябью. Лошадь, кажется, бредёт бесконечно по илистому дну, едва волнуя поверхность зеркала. Адриан смотрит в глаза Адриана, и ждут белые рыцари: «Оно будет поглощено топью, Оно сгинет в зелёном мраке». Адриан слышит их безмолвные голоса. Голубая слеза катится по щеке и падает в воду, расплывается дымкой.

Волнуется зеркала гладь. Тугими куполами надувается поверхностная плёнка. Лошадь громко вскликивает и бьёт копытом о дно, ринувшись в сторону. Всадник заваливается назад, роняет шлем в воду. Животное рвётся бежать, но розовые стебли впились в тело, треща от натяжения, не выпуская вперёд.

Волны целуют берег. Каждый новый раскат – глубже. Отряд отступает, чрез мгновение – бросается прочь. Со дна взымается что-то: светит сквозь воду призрачный силуэт, близящийся к поверхности. Достигнув, вытягивается ввысь: тонкая жемчужная голова, длиннопалые руки и кости, едва прикрытые тлеющей кожей.

- Ты, - говорит существо, указывая пальцем на Адриана.

Юноша молчит, ожидая продолжения фразы.

- Идти. Куда? – спрашивает существо, дробя каждое слово.

- Я, - начинает юноша, замирает на миг, услышав скрип собственного голоса, - шёл к Валленту Сертору, - опущен белый взор к омуту, - я… не знаю, куда я иду.

Медленно опуская вытянутую руку, существо скрежещет зубами. Один из клыков вываливается изо рта, не сдерживаем ничем, ибо губы сгнили, и плюхается в воду. Лошадь не подаёт признаков жизни, обездвижена ядом роз. Её глаза остекленели, застыли лунным камнем, помутнев.

- Я. Есть. Аргнестровр. Я. Есть. Потомство. Древний. Дракон, - представляется создание, и «с» с присвистом вырывается сквозь щель зубного ряда.

- Я Адриан, сын рыцаря Ордена Святого Ламилея, - монотонно отвечает всадник, едва склоняя голову.

Жемчужное существо опускается на колено, и его лицо оказывается на уровне пояса Адриана.

- Зверь. Не. Не. Не. Везти. Ты, - указывает оно на лошадь лёгким кивком склонённой головы.

Адриан кивает подтверждающе.

- Я. Дать. Зверь. Господин, - скрежещет существо, указывая пальцем на себя. – Ты. Дать. Зверь. Я, - палец указывает на лошадь. - Ты. Убить. Дракон. Бог, - жемчужный коготь, покрытый тинистой плёнкой, указывает в небо.

Мысль закручивается спиралью, слово закручивается спиралью, спаивающейся в обруч. «Шаг. И ещё один. Шаг сделан. Должен быть сделан второй? Могут ли ноги сами нести меня к Валленту? Могут ли ноги сами нести меня к истине? Могут ли ноги сами нести меня к дому же моему? Можно ли мне отказаться сейчас? Сердце отдано. Всё так. Оно было мне не нужно. Всё так. Я волен. Я волен ступить. Только я волен. Всё так».

Адриан сползает с седла готов погрузится в воду, но стебли роз, отпустивши животное, обымают тело, подобно мягкому кокону, приоткрытому спереди. Лошадь уходит ко дну. Уходит ко дну потомок дракона, опускаясь белой вертикалью. Между ними вздымается вверх голубой силуэт, сияющий сквозь водную рябь. И волны целуют берег.

***

Восседая верхом на болотном гаде, отражающем кожей чешуйчатой голубой шепот звёзд, Адриан проносится над лесом, поражённым розами дьявола, плачущими голубой кровью.

«Отчего розы плачут?» - вопрос, посланный, кажется, лунным светом, теперь ярко сияющим над головой чрез проталины облаков. – «Слёзы счастья иль грусти устлали их лики? Слёзы согласия, смирения или горечи устлали лик Святого Ламилея, когда молитва стала окончена мной? Валлент…. Белая голова. Сбрызнутая алым. Выеденная. Будто я. Сам. Будто моё сердце. Шип. Корень. Как во сне. Шип вонзается в голову. Шип вонзился в меня. Предательство. Или предатель я? Я должен был сделать так. Я должен был сделать так. Я должен ступать. Я волен ступать. Сердце. Есть ли сердце у убившего птицу, невинную птицу? Я никого не убил. Или убиваю? Что в башне сейчас? Что с башней сейчас? Морщинистый лоб… Мерзость. Я убиваю? Убиваю, и их трупы сгнивают. Укрыты плетьми роз. Я убиваю? Убиваю ли я, не будучи там, но оставляя? Убиваю ли я, защищая в другой стороне? Убиваю ли я, убивают ли они сами, вовсе убивает ли дьявол, если они – мои, а я – его?»

Перепончатые крылья шумно рассекают воздух, и хрустальные звёзды падают наземь, тонут в болотной топи. И слышатся всплески. И слышится глухой стук: звёзды падают на кости.

Звёзды падают на кости.

И некому защитить.

И нужно ли защитить?

И нужно ли убивать?

«И можно ли было примкнуть? Нет, можно. Потому что я волен. Потому что у меня не было иного выбора. Потому что всё так».

Каменный замок светится во тьме алым, и Адриан отдаёт приказ: «сесть», и летающий змей опускается, толстыми лапами упирается в зыбкий грунт. Всадник едет верхом, и ворота сами отворяются пред ним, стоит приблизиться только. Закованные в голубые латы, стражи освещают путь факелами. Из тонких окон ограды предупреждающе выставлены сотни ядовитых стрел.

У парадного входа советник встречает Адриана, и лично провожает в покои хозяина – Валлента Сертора, прося только оставить зверя за хрустальною дверью.

- Ты пришёл, - монотонно лукавство в попытке укрыться.

- Что это значит? – потерянная требовательность.

- Ты о чём? – игра непонимания.

Валлент выходит из тёмного угла залы. Одинокая свеча, сжимаемая сухими пальцами советника, обжигаемыми воском, то и дело стекающим по металлическому подсвечнику и капающим на пол, выкрашивает худощавое лицо господина в грязно-голубой цвет.

- Ты хотел сражаться со мной, - острое замечание, сглаженное из опасения пред неполагаемым заранее.

- Хах, ты действительно надеялся, что я подчинюсь тебе? – колкая насмешка. Тонкие губы прикрыты длиннопалой рукой. – Что ж, не знал, не знал….

- Что не знал? – почти вызов, спровоцированный внутренним предсказанием: «не знал, что ты столь глуп».

- Пустое, - обрывает Валлент, сменившись в лице. Щёлкнув пальцами, он зажигает свет: зал светится сиреневым, и Адриан видит: плети роз окутали стены непроницаемым ковром. – Ты пришёл завоевать меня один? – непонимание, сомнение: «что, если всё не так? Не может он быть столь самонадеян».

Адриан молчит. Кажется, сердце смешалось в чувстве, но его нет. Неужто смешался камень?

- Не молчи, - прерывает паузу Валлент. – Ты пришёл один? – настойчивее.

- Да, - попытка звучать твёрдо. – Потому что пришёл говорить.

- Не лги мне, - сглаженно-горько. Голубая фигура делает шаг к стене. – Ты шёл с отрядом. Но, кажется, твои воины обделены преданностью, - насмешка. Валлент останавливается у стены и мягко обхватывает розовый стебель, потягивая на себя.

- Ты следил за мной? – без удивления.

- Да, - коротко. Занято. Заправив прядь чёрных волос за острое ухо, мужчина склоняется к приподнятому стеблю и обхватывает его губами, затем, кажется, вонзает зубы и пьёт сок: голубая кровь чередою капает на пол.

«Мерзко», - только и проносится в голове Адриана. Почти страстно пьёт кровь, подобно вампиру, Валлент, его лицо, затянутое тонкой сеткой морщин, разглаживается, набирает приятную полноту, его руки, иссушенные, что обожжённые руки советника, теперь отражают сиреневый свет, подобно гладкому камню.

Мужчина отпускает стебель и выпрямляется. Голубое тело пышет молодостью и силой. Он мягко взмахивает ладонью, и резкий порыв ветра, возникший из ниоткуда, сбивает Адриана с ног.

Глухой удор о пол. Лицо целует холод камня. И в чёрной голове пусто. И в белых глазах ничего. Не успевает мысль собственная прийти, как свою всаживает Валлент:

- Тебе не дождаться моего примкновения и повиновения. Я буду бороться с тобой до конца, если посмеешь ступить на мои земли с претензией на первенство ещё раз. Пока не стану прахом и их пищей. Я не буду тебе препятствовать в землях чужих. Ты можешь взять весь мир, но помни: тебе никогда не подчинить того, кто ступил ранее, тебе не дождаться склонения моей головы и голов моего народа! – угроза, прорывающаяся сквозь помпезность.

- Уведите, - холодно отдаёт приказ Валлент, и двери зала распахиваются. Двое стражников подбирают тело Адриана с пола и под руки выволакивают в коридор. Отмахнувшись, юноша идёт сам, идёт спешным шагом, идёт, и весь мир скручивается плющом, и весь мир Валлента объят плющом семени дьявола, и только стучит кровь в голове, если та осталась, не выварилась с прикосновением ведьмы, и только розы шепчут: «всё так», и Адриан кричит мыслью: «я волен!», и Адриан знает: «я – нет, я – не здесь, я - ничто, я - ничто перед ним».

Входные ворота захлопываются.

Зверь, следующий за юношей с самого коридора, усаживается рядом, когда тот обессиленно падает на колени: бессилие духовное, не тела. Адриан заваливается вперёд, и его чёрные руки упираются в землю. Взор скользит вдоль кистей, закольцовываясь петлёй: дугообразные изгибы пальцев, грубые сухожилия, широкие ногти, обломленные ямисто по краю. Руки Валлента. Гладкие. Нежные. Голубая прозрачная кожа. Свет синих вен. Почти девственно. Почти божественно. Или божественно в самом деле? Дьявольски? Что есть Бог? Что есть дьявол? Что есть честь? Что есть слово, оказавшееся воспринято ложно, имевшее ввиду иное, несущее суть, смешавшуюся с предположением столь сильно, что стала заменена?

Белые глаза петлёю скользят по контурам пальцев. Белые глаза видят чужие руки. Белые глаза лгут и свидетельствуют. Белые глаза шепчут: «всё так». Сиреневые розы шепчут: «всё так». Оскал зверя шепчет: «всё так», обжигая холодным дыханием щеку, уткнувшись мокрым носом, скользя вдоль шеи тонким языком. И мир скользит. И скользит мысль. «Всё так», - вторит Адриан, накладывая руки на толстый розовый стебель. «Всё так», - убеждается Адриан, касаясь стебля губами. «Всё так». И разум закольцовывается и смешивается, скручивается спиралью, спаивающейся концами: руки обугленные и руки нежные, руки слабые и руки, имеющие власть. «Всё так», - и зубы вонзаются в колкую плоть. «Всё так», - и ненападения демонов мало.

Всё так.

***

Восседая верхом на болотном гаде, отражающем кожей чешуйчатой предрассветный розовый дым, Адриан проносится над лесом, поражённым розами дьявола, плачущими голубой кровью. И прожжённая в груди рана заросла голубой плотью, гладкой, подобно зеркалу, отражающей каменно-гладкие руки, крепко сжимающе поводья. И разум полон веры: «я волен и волею чист и непоколебим»; разум гладок, подобен камню. И небо гладко, подобно камню. И розовая дымка не искушает, не шепчет, молчит. Твёрд мир, подобно бессердечию. Твёрд мир, подобно камню Церселлы.

Твёрдые мысли не витают. Твёрдые мысли лежат, диктуя единой гранью.

Адриан отдаёт приказ: «сесть», и летающий змей опускается, когтями-дугами цепляясь за отвесную каменную стену.

Чёрные пальцы выпускают каменные острия.

Каменные острия цепляются за выступы каменные скалы, и тело, подобное камню, вскарабкивается вверх.

Узкий проём зияет в теле скалы, выжжен, подобен груди, отдавшей сердце. Адриан входит, и глаза светят голубым, и стены светят ответно: кровью роз люминесцентно писано: «всё так» сотни и тысячи раз.

Кровью роз люминесцентно писано: «и он придёт» сотни и тысячи раз.

Кровью роз люминесцентно писано: «и каждый умрёт» сотни и тысячи раз.

Кровь роз люминесцентно писано: «ступающий будет согласен» сотни и тысячи раз.

Кровью роз люминесцентно писано: «ступающий будет силён» сотни и тысячи раз.

Сотни и тысячи раз кровью роз люминесцентно писано: «и каждый склонит голову, и каждый, узревший Его, станет подвластен, и первый, ступивший навстречу, станет непреклонен».

Адриан ступает бесшумно, и хрустальные ворота, замурованные заклятием, сами отворяются пред ним, стоит коснуться только мягко рукою. Опутанные розовыми стеблями, пробившимися сквозь стены, нетленные факела освещают лабиринт резных колонн, исписанных голосами крови алой. И кровь алая шепчет, вкрадываясь в разум морной волной: «ступивший умрёт».

«Ступивший умрёт».

«Смерть настигнет дьявола».

«Смерть настигнет отступника».

«Кровь не течёт в бессердечии».

«И каждый умрёт, и с каждым умрёт дьявол».

И шёпоты смешиваются: «всё так», «и каждый умрёт», «и ступающий будет согласен», «ступающий будет силён, и дьявол умрёт», «смерть настигнет дьявола в бессердечии», «и каждый умрёт, склонив голову», «и каждый узревший Его скажет: «всё так», и кровь прольёт в бессердечии, став отступником дьявола, умрёт», «Бог будет силён», «ступающий Бог станет велик над миром роз», «кровь течёт в бессердечии», «и каждый умрёт», «и первый, ступивший навстречу, станет, как Бог, убивши его».

«И первый, ступивший навстречу, станет, как Бог, убивши его».

«Ты. Убить. Зверь. Бог».

И разум полон веры: «я волен и волею чист и непоколебим»; разум гладок, подобен камню.

Хрустальные коконы, сотканные из каменных паутин, усыпают колонную залу, и измождённые тела плачут алым, обвитые ими и розовыми стеблями, плачущими голубым. И кровь смешивается, рождая зеркальные глади, слагающиеся в лабиринты, где в каждой грани лики, чёрные лики, белые лики, плачущие и улыбающиеся, склоняющие головы пред вошедшим вожделеюще.

Вожделеюще.

Вожделеюще пред властью или плотью?

Власть есть плоть.

«Власть есть плоть».

«Плоть. Убить. Зверь. Бог».

«Плоть. Убить. Бог».

К спинкам трёх низких хрустальных тронов примотаны намертво три плотных кокона, сияющие, подобно звёздам. Величествены. Не тронуты розами. Молчаливы.

Мертвы.

- Он пришёл, - шепчут зеркальные лики.

- Что это значит? – монотонно лукавство демонов в попытке укрыться.

- О чём шепчут розы? – открытая игра непонимания.

- Я ваш новый король! – восклицает юноша-камень. – Я ваш Властелин! И каждая душа, освобождённая от сердца, пусть ступит на землю, вольётся пусть в тело и будет идти следом за мною до смерти моей и после!

Шёпот невнятный разносится от освещённого центра до тёмных углов залы. Факела, сжимаемые розовыми плетьми, обжигаемыми смолью, то и дело стекающей по каменным ободам и капающей на пол, выкрашивают стены в сиреневый.

- И вы должны дать клятву кровью и сталью в вечной вере и подчинении, - острия чёрных клыков режут змеиный язык, и голубая кровь течёт по губам подобно течению воска, смоли и времени.

- И мы клянёмся тебе. И мы подчинимся тебе, – рокот зеркальный. Тонкие грани дрожат в натяжении.

- И вы вольны! – взорван воздух, и алая кровь шепчет в упрёке: «не знал, что ты столь глуп».

«Пустое», - обрывает кровь голубая. Щёлкнув чёрными пальцами, Властелин разрывает каждое зеркало, и дар Церселлы светится голубым, и Адриан видит: плети роз расступились, и в свет нетленного огня выходит войско призрачное ликов чёрных и белых, и духи демонов носятся над хрустальными коконами, растекающимися первородной водою, и истерзанные тела скользят по её каменным волнам.

«Я пришёл отвоевать мир один, – верие без сомнения, - и я верну его, я дам ему жизнь иную, ибо я должен был ступить, ибо у меня не было иного выхода», - звучит голос прежнего Адриана и молчание Адриана нового. Кажется, сердце преисполнилось в чувстве, но его нет: поглощено ведьмой, преумножившей знание в наслаждении сплетением памяти чувств другого, истлело.

- Клятву даю, - каменно вторят эхом грузные стены. – Ты пришёл один, Ты освободил меня, Ты дал мне телесное воплощение, и я пишу сталью: верен и подчинён вечно, – кинжалы, достанные из карманов рабочих одежд тел, занятых душами демонов, чертят на тлеющих лбах: «Бог Адриан, я Тебе верен»; и смесь крови алой и голубой льётся, окрашивая хрустальные воды в переступление воли другого Бога.

И каменно вторят эхом грузные стены: «клятву даю: Ты пришёл один, Ты освободил меня, Ты дал мне телесное воплощение, и я пишу сталью: верен и подчинён вечно».

И каменно вторят эхом грузные стены: «клятву даю: Ты пришёл один, Ты освободил меня, Ты дал мне телесное воплощение, и я пишу сталью: верен и подчинён вечно».

И каменно вторят эхом грузные стены: «клятву даю: Ты пришёл один, Ты освободил меня, Ты дал мне телесное воплощение, и я пишу сталью: верен и подчинён вечно».

«Бог Адриан, я Тебе верен».

- Да, - кивает Властелин твёрдо. В зеркальной глади голубой плоти отражено вожделеющее войско. – И теперь же ступайте за мной.

И костяные ступни бьются о каменный пол.

И костяные ступни бьются о уступы скалы.

И костяные ступни утопают в болотных топях, и твёрд и верен шаг их каждый слову Властелина.

***

И костяные руки тверды и верны в восхвалении каждого слова их Властелина.

И налитые голубой кровь глаза светятся в темноте, вторя глазам Властелина.

И сиреневые розы покрывают лес беспросветным куполом, следуя пути Властелина.

И Адриан идёт ко дворцу, зная: в крепости армия, не могущая противостоять ему, но способная присягнуть. В крепости женщины, не могущие противостоять ему, но способные присягнуть. В крепости дети и старики, не могущие противостоять ему, но способные присягнуть.

В каждой капле росы бьётся демон, ждёт своего часа: стоит Богу Адриану ступить рядом, как оковы разорваны, и дух вселяется в тело крестьянина или охотника, рыцаря или бродяги, ставших пищей роз. И власть преумножается, преумножается наслаждение ею, преумножается вера ей.

«Отчего розы плачут?» - вопрос, застывший в памяти роз, вторимый вновь и вновь. – «Слёзы счастья иль грусти устлали их лики? Слёзы согласия, смирения или горечи устлали лик Святого Ламилея, когда молитва стала окончена мной?»

«Розы плачут, дая росу, роса даёт путь, и каждый демон ступает следом за мною», - отвечает Адриан голосу Адриана прежнего.

«Валлент…. Белая голова. Сбрызнутая алым. Выеденная. Будто я. Сам. Будто моё сердце. Шип. Корень. Как во сне. Шип вонзается в голову. Шип вонзился в меня. Предательство. Или предатель я?»

«Ты должен был сделать так. Я должен был сделать так и сделал. Я ступил. Я волен».

«Сердце. Есть ли сердце у убившего птицу, невинную птицу?»

«Есть. И требуется избавление во имя вечности жизни».

«Я никого не убил. Или убиваю?»

«Я всех воскрешаю».

«Что в башне сейчас? Что с башней сейчас? Я убиваю?»

«Ступление к жизни вечной в башне моей сейчас. В башне каждой сейчас. Ступление к новому веку истории мира сейчас. Я всех воскрешаю».

«Убиваю ли я, не будучи там, но оставляя? Убиваю ли я, защищая в другой стороне?»

«Я даю волю ступить. И я вернусь».

«Убиваю ли я, убивают ли они сами, вовсе убивает ли дьявол, если они – мои, а я – его?»

«Я всех воскрешаю. Они вольны ступать. Он дарует свободную волю. Они – мои. Я – его».

Перепончатые крылья с шорохом волокутся по земле. И слышатся всплески: рвутся капли росы. И слышится глухой стук: звёзды падают на плети.

Звёзды падают на плети.

И есть кому защитить.

И нужно ли защитить?

И нужно ли защищать?

«И можно ли было примкнуть?»

«Всё так».

Каменный замок чернеет в сплетениях роз, и Бог Адриан отдаёт приказ: «ступать», и тысячная армия воскрешённых тел, пристанищ демонов, обретших воплощение, лавиной обрушивается на стены. Огненные стрелы гаснут, касаясь полуистлевшей кожи. Пушечные ядра рассыпаются прахом в велении голубого взгляда. Цепи, удерживающее мост надо рвом, рвутся в тонкие проволоки, и костяные ступни стучат по каждой мощёной улице, и розы плачут, и рвутся капли, и демоны получают новые воплощения, множа веру и верность единому Властелину.

Бог Адриан входит в тронный зал, касанием пальца рассыпая в щепки засовы. На горе золотых и серебряных монет, слитков, драгоценностей восседает старый король, пересчитывая. Ослепшие в бликах металла глаза не видят захватчика. Оглохшие в звоне металла уши его не слышат. Язык монотонно ворочается, упираясь в пустые дёсны и губы, шепча: «армия будет куплена…, армия будет куплена…, армия будет куплена».

В каждой монете, будто в маленьком зеркале, чёрный и белый демон ждёт своего часа, шепчет: «выпусти меня, Бог Адриан, и я буду верен и подчинён тебе вечно».

«Выпусти меня, Бог Адриан, и я буду верен и подчинён тебе вечно», - вторит пустота голосу демона, прозвучавшему в спальном зеркале прежнего Адриана, выпущенному прежним Адрианом, вошедшему в разум прежнего Адриана, не изгнанному: принятому даром Церселлы.
И Адриан вторит прежнему Адриану жестом, и калится металл, и разливается лавой, и король утопает, считая капли, сгорая, не в силах прерваться, и только на миг пред кончиной обезображенное спиральною жаждой лицо оживает, возвращая себя прежнего или отражая другого - отца, шепнул что, горько улыбнувшись: «всё так, сын мой, я уйду, ты останешься, ты будешь хозяином замка, защитником всех. Береги себя. Всё так».

И лик отца скрывается в драгоценной растопленной массе. И демоны, выпущенные на волю, склоняются пред Властелином, вторя ушедшим голосом: «всё так, сын мой, я уйду, ты останешься, ты будешь хозяином мира, защитником всех. Береги себя. Всё так».

«Береги своё пылкое сердце», - эхом разносится в коридорах призрачное дыханье.

Чешуйчатые крылья шелестят на ветру безлико.

И сердце, которого нет, смешивается в чувстве. И чёрный человек замирает. И останавливаются фосфорные часы в далёкой каменной башне, опутанные плющом.

***

Удар. И ещё один. Удар за ударом осыпается плитка. В бездну. В чёрную бездну моря. Всплеск. И ещё один. Удар. И ещё один. Фосфорные часы бью маятником лоб, раскалывая пополам. Чёрная половина. Белая половина. Половинчатое лицо. Тело трещит по швам. Белая половина. Чёрная половина. Половинчатый человек. Адриан белый. Адриан чёрный. Адриан прошлый и Адриан настоящий. Удар. И ещё один. Бьёт маятник меж половин. Всплеск. И ещё один. Осыпается плитка. Уходит пол из-под ног. Всплеск. И ещё один. Осыпаются стены замка. Всплеск. И ещё один. Шипение. Раскалённое золото сползает капля за каплей в чёрную бездну, растягиваясь струнами-сетью. Всплеск. И ещё один. Хоровод белых демонов. Хоровод чёрных демонов. И крошится потолок. Удар. И ещё один. Фосфорные часы бьют маятником колонны замка. И пол уходит из-под ног. Падение. И воздух терзает оторванные половины. И волны объяли оторванные половины. Адриан чёрный. Адриан белый. Адриан разделённый. И духи демонов носятся над чёрною водою.

Иглы сиреневых сталагмитов. Шёпот: «всё так». И Адриан белый тонет.

Иглы алых сталагмитов. Шёпот: «всё так». И Адриан чёрный тонет.

Властелин расколот временем.

Сиреневое ложе. Голубокожий дьявол мелькает в развевающихся в волнах сиреневых простынях. И чёрные воды манят белого Адриана, тянут белого Адриана, по воле и против.

Белый Адриан нем. Белый Адриан нем. Белый Адриан нем.

А дьявол вопрошает:
- Ты хочешь остаться моим?

И белый Адриан нем.

А дьявол вопрошает:
- Ты хочешь остаться моим?

И белый Адриан нем.

И сиреневые нити сшивают белую половину Адриана с горящей белым свечой. Сшивают плоть с воском. Сшивают, скользя под кожей. Сшивают, скользя шершаво сквозь плоть.

И Адриан нем.

А дьявол вопрошает:
- Ты хочешь остаться моим?

Человек-свеча установлен в золотой подсвечник, вылитый паутиной остывающих нитей. Из тьмы огнём выхвачен лик Святого Ламилея. Голубая слеза растворяется дымкой. Водные толщи разрезает белая колонна. Ещё одна. Две колонны обрушены. Две ноги белого великана коленями уперты в песчаное дно. Руки молитвенно сложены. Белые губы шепчут. Шепчут:

- Я хрупок и слаб, дай мне сил, я безволен, как говорят, дай им веру в волю мою, я светел, как должно было, дай мне право распорядиться этим, я обладаю знанием, дай ему воплотиться, я должен предать тебя, иди следом за мной, я стану править над всеми, дай мне освободить их, - твёрдо и мягко тёплое дыхание распаляет пламя Адриана-свечи. Голубые слёзы расплываются горечью.

- Дай мне сил, дай мне сил, - молят белые губы великана. Руки сложены. Горит голова Адриана. Горит фитиль свечи. Воск застывает горячими каплями. Закипает вода вкруг. Кипение сияет. Кипение – нимб. Горит голова Адриана. Огонь выжигает разум.

Дьявол вопрошает:
- Ты хочешь остаться моим?

Сиреневые простыни колышутся волной. Изгиб. И ещё один. Изгиб перетекающий. Голос перетекающий. Округлые капли воска стремятся к поверхности. Обломки замка садятся в песчаное дно.

- Ты хочешь остаться моим?

Хоровод белых демонов. Хоровод чёрных демонов. Лики. Бестелесные лики. Маски. Смертельное слияние в движении. Смерчем кружит хоровод, сжимаясь. Сжимаясь вкруг головы. Зеркальным венцом. Осколки. Осколки впиваются в череп. Осколки пьют белую кровь. Кровь растворяется дымкой.

- Ты хочешь остаться моим?

- У меня не было иного выбора! – воском слова бьются о воду.

- Ты хочешь остаться моим? – вторит демон, изогнувшись дугою на ложе. Пантера. Силуэт чёрной пантерой тенью пролёг в простынях.

- У меня не было иного выбора!

- Отчего розы плачут? – спрашивает невидимый оскал.

Зеркальные осколки сжимают череп.

- Отчего розы плачут? – вторит дьявол.

- Им больно! – вскликивает человек-свеча, и пламя трещит искрой.

- Отчего плачет Ламилей? – обыденно-ленно.

Белые губы прикушены.

- Отчего плачет Ламилей?

- От моего неверия, - белая дымка у губ.

Сиреневые простыни. Изгиб. Изгиб перетекающий.

- Отчего плачет Ламилей?

- Какая разница!? – человек-свеча рукой рвёт нити из плоти. Отрываясь, идёт ко дну.

Песок. Песок колет белые раны.

Глаза. Глаза дьявола горят голубым.

- Отчего плачет Ламилей?

- Я не знаю, - шепчут белые губы. Бездыханно. Человек-свеча угасает. Удар. И ещё один. Осыпается плитка. Удар. И ещё один. Камень бьёт плоть. Белая дымка растворяется. У белых ресниц.

Сиреневые простыни. Изгиб. Изгиб перетекающий. Чёрной дугою изогнут дьявол.

- Ты – мой.

Алое ложе. Белокожий Бог мелькает в развевающихся в волнах алых простынях. И чёрные воды отрекают чёрного Адриана, уносят чёрного Адриана, по воле и против.

Чёрный Адриан волен. Чёрный Адриан волен. Чёрный Адриан волен.

И Бог вопрошает:
- Ты хочешь убить меня?

И чёрный Адриан ступает. Песок. Чёрная стопа. Чёрная кисть. Изогнуто тело дугой. Шаг. И ещё один.

И Бог вопрошает:
- Ты хочешь убить меня?

И чёрный Адриан ступает.

И алые нити сковывают ногу Адриана. И алые нити сковывают руку Адриана. Узел. Узел стянут. Нити врезаются в плоть. И Адриан отталкивается ото дна.

И Бог вопрошает:
- Ты хочешь убить меня?

Алые нити врезаются в плоть. Чёрная дымка невидима в чёрной воде. Чёрные губы шепчут. Шепчут:

- Я был хрупок и слаб, Ламилей дал мне сил, я был безволен, он дал войску веру в волю мою, я был светел и распорядился этим, я обладал знанием и дал воплотиться, я должен предать тебя, потому что дал обещание, я стану править над всеми, убив тебя, - твёрдо. Чёрная кровь расплывается горечью. На языке Бога.

- Дай убить тебя, дай убить тебя! - молят чёрные губы. Тело скользит дугой, отталкиваясь от песка. Чёрная дымка невидима в чёрных водах. Алые нити перерезали плоть до костей.

Белокожий Бог мелькает в развевающихся в волнах алых простынях. Закипает вода вкруг. Кипение сияет. Кипение – нимб. Горит белая голова.

Бог вопрошает:
- Ты сможешь убить меня?

Алые простыни колышутся волной. Изгиб. И ещё один. Изгиб перетекающий. Голос перетекающий. Искры белого огня стремятся к поверхности. Обломки замка садятся в песчаное дно.

- Ты сможешь убить меня?

Хоровод зеркал. Хоровод старых зеркал. Лики. Бестелесные лики. Смертельное слияние в движении. Лицо Адриана, тысячи раз отражённое, смерчем кружит хоровод, сжимаясь. Сжимаясь вкруг тела-дуги. Зеркальным венцом. Осколки. Осколки впиваются в камень. Осколки пьют чёрную кровь. Кровь растворяется дымкой.

- Ты сможешь убить меня?

- У меня нет иного выбора! – гулко слова бьются о воду.

- Ты сможешь убить меня? – вторит Бог, став крестом на ложе. Дракон. Силуэт алого дракона тенью пролёг у его ног.

- У меня нет иного выбора!

- Отчего розы плачут? – спрашивает крест.

Зеркальные осколки сжимают камень Церселлы, крошащийся.

- Отчего розы плачут? – вторит кресту дракон.

- Им больно! – вскликивает чёрный Адриан, и камень сыплет песком.

- Отчего плачет Ламилей?

Чёрные губы прикушены.

- Отчего плачет Ламилей?

- От моего неверия, - чёрная дымка у губ.

Алые простыни. Изгиб. Изгиб перетекающий.

- Отчего плачет Ламилей?

- Какая разница!? – человек-дуга зубами рвёт нити из плоти.

Песок. Песок колет чёрные раны.

Глаза. Глаза Бога горят хрусталём.

- Отчего плачет Ламилей?

- Я не знаю, - шепчут чёрные губы. Бездыханно. Человек-дуга распрямляется и угасает. Удар. И ещё один. Осыпается плитка. Удар. И ещё один. Камень бьёт плоть. Чёрная дымка невидима в чёрной воде. У чёрных ресниц.

Алые простыни. Изгиб. Изгиб перетекающий. Белым крестом сияет Бог.

- Ты – мой.

***

Падение. Белый Адриан. Чёрный Адриан. Падение сквозь песок. Чаша. Чаша песочных часов. Часы переворачиваются. День и ночь переворачиваются. Белое и чёрное переворачиваются. Часы переворачиваются. День и ночь переворачиваются. Белое и чёрное переворачиваются. Замкнуто. Циклично. Мерно. Вечно.

Белый Адриан. Чёрный Адриан. Две чаши песочных часов.

«Всё так, когда я сплю. Всё так, когда сиреневые розы не плачут голубой кровью. Всё так, когда Ламилей не плачет. Всё так, когда фосфорные часы идут. Всё так, когда белый ворон жив. Всё так, когда я сплю», - дневник забыт в подушках постели.

Белый Адриан. Чёрный Адриан. Две чаши песочных часов.

«Всё так, когда я живу. Всё так, когда спальное зеркало отражает меня наполовину. Всё так, когда свеча не дрожит. Всё так, когда письма не тлеют. Всё так, когда чёрный ворон далёк. Всё так, когда я живу», - дневник забыт в подушках постели.

Белый Адриан. Чёрный Адриан. Две чаши песочных часов.

«Всё так, когда я остаюсь. Всё так, когда солнце недвижимо. Всё так, когда все рядом. Всё так, когда ветер шепчет. Всё так, когда есть выбор. Всё так, когда я остаюсь», - дневник забыт в подушках постели.

Белый Адриан. Чёрный Адриан. Две чаши песочных часов.

«Всё так, когда я ступаю. Всё так, когда луна сокрыта. Всё так, когда все подчинены. Всё так, когда розы шепчут. Всё так, когда нет нужды выбирать. Всё так, когда я ступаю», - дневник забыт в подушках постели.

Падение. Белый Адриан. Чёрный Адриан. Падение сквозь песок. Чаша. Чаша песочных часов. Часы переворачиваются. День и ночь переворачиваются. Белое и чёрное переворачиваются. Часы переворачиваются. День и ночь переворачиваются. Белое и чёрное переворачиваются. Замкнуто. Циклично. Мерно. Вечно.

Белый Адриан. Чёрный Адриан. Две чаши песочных часов.

Падение. Бог. Дьявол. Падение сквозь песок. Чаша. Чаша песочных часов. Часы переворачиваются. День и ночь переворачиваются. Белое и чёрное переворачиваются. Часы переворачиваются. День и ночь переворачиваются. Белое и чёрное переворачиваются. Замкнуто. Циклично. Мерно. Вечно.

Белый Бог. Чёрный дьявол. Две чаши песочных часов.

***

Сиреневые розы, плющом вьющиеся вкруг поросшей мхом башни, ласкает молодой ветер. Старое зеркало молчаливо, покрыто россыпью угольно-чёрных точек. Исшаркан паркет: мягкие впадины расходятся от постели к столу, окну и дубовой двери. Тук. Тук. Тук. Доносятся шепотом шаги прислуги с кухни.

Опираясь рукой о серебряную раму, впиваясь голубыми глазами в белое отражение, замер сгорбленный силуэт, сияющий, подобно церковной свече. Белые пальцы мягко скользят по щеке. И фосфорные стрелы часов ведут мерный ход.

И ведут ход часы.

И ведут ход часы.

Тик-так. Тик-так.

Тик-так.

И воздух разрезан ударом: бьёт полдень. Зелёные стрелки встретились, слух улавливает спешный топот внизу: накрывают стол. Пальцы скользят по щеке. Шее. Белым локонам. Солнечный луч радужной искрой играет в запылённом воздухе. Из пальца, прислоненного к острию-шипу венца, объявшего хрустальным пленом шею, показывается чёрная капля.

Человек-свеча больше не всматривается в отражение. Зажав раненый палец губами, мягко ложится в пуховые подушки.

Человек-свеча больше не всматривается в отражение.

Человек-свеча больше не всматривается в отражение.

На каменный подоконник сел белый ворон, держащий в клюве клок сиреневой простыни.

На каменной стене сияет ковром алая кожа поверженного дракона.

И нет ничего в мире боле каменной башни Бога Адриана.