Воробьиная банда Крутые клювы Глава первая

Глава первая. Падение Каменного Истукана
Утро в старом городском дворе, зажатом между пятиэтажками цвета выцветшего кулича, было до того спокойным и бес событийным, что даже пыль на карнизах лежала неподвижно, ленясь подниматься в воздух. Солнце еще не перевалило через тополь, и длинные сизые тени прятали под собой и треснутый асфальт, и покосившуюся лавочку, и забытую кем-то детскую формочку для песка, похожую на окаменевший цветок. В такое утро полагалось если не спать, прикрыв глаза и нахохлившись, то хотя бы меланхолично наблюдать, как сонная дворничиха метет тротуар, поднимая вокруг себя облако серой скуки.
Но Чирик, молодой воробей с вечно взъерошенным хохолком на макушке, решительно не умел предаваться лени. Он уже битых полчаса скакал по самому краю водосточного желоба, и в каждом его движении чувствовалось какое-то беспокойное электричество. Хохолок то приглаживался ветром, то вновь вставал торчком, и от этого казалось, что на голове у Чирика живет отдельный, очень нетерпеливый зверек. Скука, обыкновенная утренняя скука, была для него личным оскорблением. Ему казалось, что именно сейчас, пока все честные воробьи досматривают десятые сны, в городе должны происходить невероятные события, требующие его немедленного участия.
Остальные члены их маленькой стайки, ютящейся под крышей дома номер двенадцать, относились к жизни куда спокойнее. Взять хотя бы Пухлю. Пухля сидел, точнее сказать, плотно покоился на толстой ветке старого тополя, и ветка эта, обычно бодро пружинившая под любым весом, сейчас заметно прогибалась. Пухля был воробьем внушительных габаритов, и если вы представляете себе обычного бойкого воробышка, то Пухля был бы ему не братом и даже не дядей, а, скорее, тем самым родственником из глубинки, которого непонятно чем кормили с детства, но явно перестарались. Грудка его была такой округлой и плотной, и перья на ней сходились не вплотную, а с легким белым пушком, проглядывавшим в промежутках. Глаза у Пухли были маленькие, но не злые, а по-своему даже добродушные, с выражением постоянного съестного интереса. В данный момент он спал, слегка посапывая, и клюв его во сне совершал едва заметные  движения, словно Пухле снилось, что он находится внутри гигантской буханки и спокойно прокладывает там ходы сообщения.
Чуть поодаль, на перекладине бельевых веревок, натянутых между двумя ржавыми гвоздями, балансировала Кнопка. Это была самая мелкая и самая неугомонная воробьиха во всем дворе, и, вероятно, во всем городе. Оперение ее имело необычный оттенок, чуть более рыжеватый, чем у остальных, а движения были до того резкими и порывистыми, что казалось, будто ее снимает на кинопленку неопытный оператор, который то и дело дергает ручку. Имя свое она получила не просто так, в ней действительно было что-то от маленькой, блестящей, вечно теряющейся и вечно находящейся не на своем месте канцелярской кнопки. Она не могла усидеть на месте больше трех секунд, и даже сейчас, стоя на веревке, она приседала, вертела головой и выщелкивала клювом какую-то одному ей известную чечетку.
Четвертым в этой компании был Профессор Чик-Чириксон, и это имя он придумал себе сам, после того как нашел однажды у помойки треснутое увеличительное стекло без ручки. Стекло это он приспособил как монокль, вставляя его в оперение над глазом, и с тех пор смотрел на мир через эту мутноватую призму, которая многократно увеличивала любую мелочь, делая ее значительной и полной скрытого смысла. Профессор был тощ, долговяз по воробьиным меркам, и хвост его всегда был немного перекошен на левую сторону, что придавало ему рассеянный ученый вид. В это утро он сидел на пустой цветочной кадке, стоявшей на балконе третьего этажа, и сосредоточенно разглядывал каплю смолы, выступившую на тополиной почке. Капля блестела на солнце, и Профессор, щурясь сквозь свое стеклышко, пытался понять, не является ли эта блестящая штука застывшим временем или, может быть, жидкой разновидностью звездного света.
Чирик тем временем извелся окончательно. Он перепрыгнул с карниза на старый флюгер, заржавевший на башенке чердака, и сердито чирикнул, адресуя этот звук всему сонному мирозданию.
«Спите, да? Дрыхнете, пока город без нас пропадает?», возмутился он, хотя никто из присутствующих не выказывал ни малейшего желания спасать город.
Пухля, не открывая глаз, чуть сместил центр тяжести, и ветка под ним скрипнула так жалобно, что даже дворничиха внизу на секунду остановилась, прислушиваясь.
«Город, Чирик, никуда не денется до обеда», лениво, почти не разжимая клюва, проговорил Пухля. «Он стоит на месте уже много лет. Я проверял».
Кнопка, которой надоело балансировать, спорхнула вниз, на деревянный ящик с пожухлыми бархатцами, и громко, на одной пронзительной ноте, сообщила, что Пухля храпит во сне, а храп, по ее сведениям, это основной признак лени, и что такими темпами Пухля скоро не сможет взлететь даже на нижнюю ветку.
«Я не храплю», обиженно отозвался Пухля, приоткрыв наконец один глаз. «Я так дышу. Глубоко. Для тренировки легких».
«Какие у тебя легкие, Пухля?», продолжала Кнопка, подскакивая на месте от возбуждения. «У тебя там не легкие, а кузнечные меха, только без пользы. Ты дуешь, а толку нет!»
«Между прочим, глубокое дыхание способствует окислению жировых запасов и превращению их в энергию», неожиданно подал голос Профессор, не отрывая взгляда от смоляной капли. «Теоретически Пухля может однажды превратиться в сгусток чистой энергии и улететь в стратосферу».
Все на мгновение представили себе Пухлю, сгустком энергии прошивающего облака, и даже Кнопка замолчала, озадаченная такой картиной. Пухля же воспринял слова Профессора как научное подтверждение своей исключительности, выпятил грудь еще больше, отчего два перышка на ней окончательно встопорщились, и с достоинством произнес, что чувствует в себе колоссальные запасы энергии, которые пока что бережет для особого случая.
«Вот именно, для особого!», подхватил Чирик, обрадовавшись, что разговор свернул в нужное русло. «А случай этот наступит, только если мы сами его создадим. Нельзя сидеть и ждать! Надо показать этому двору, кто здесь главный».
С этими словами Чирик, преисполненный решимости, пробежался по флюгеру, взмахнул крыльями и сделал крутой вираж над двором. Вираж, надо сказать, вышел немного кривоватым, потому что левое крыло у Чирика было чуть короче правого (следствие давнего спора с уличным котом), но сам он считал свой полет образцом воздушной акробатики. Пролетая вдоль стены, он решил продемонстрировать фигуру высшего пилотажа, которую сам же и придумал накануне. Фигура называлась «Мертвая петля с переворотом и внезапным чириканьем». Заключалась она в том, чтобы на полной скорости обогнуть водосточную трубу, резко взмыть вверх и, перевернувшись на спину, издать победный клич.
Все шло по плану ровно до того момента, когда Чирик, выходя из пике, задел кончиком крыла край широкого балкона на первом этаже. Балкон этот принадлежал бабе Зине, пожилой женщине с громким голосом и непредсказуемым характером. Баба Зина любила порядок и красоту, как она ее понимала. По ее разумению, красота требовала наличия на балконе предметов, которые не имели никакого практического смысла, но зато выглядели внушительно. Главным украшением балкона, его стражем и гордостью, была большая керамическая фигура орла. Орел стоял на самом краю широких бетонных перил, выпятив грудь и полу раскрыв клюв. Раскрашен он был в неестественно яркие цвета, коричневый с желтым, и глаза у него были сделаны из двух кусочков стекла, которые в солнечную погоду вспыхивали зловещим зеленым огнем. Баба Зина искренне верила, что фигура эта отпугивает голубей, хотя голуби, существа практичные, относились к керамическому собрату с полным безразличием, иногда даже садясь ему на голову, что особенно выводило хозяйку из себя.
Чирик никогда не обращал на этого орла особого внимания, разве что однажды поспорил с Кнопкой, настоящий он или притворяется. Но сейчас, увлеченный выполнением фигуры, он слишком близко прошел над перилами. Кончик его левого, более короткого крыла чиркнул по глазурованной макушке птицы, и этого легкого, почти невесомого прикосновения оказалось достаточно. Керамический орел, простоявший в гордом одиночестве два года, три месяца и один день, покачнулся. Он сделал это как-то неохотно, словно раздумывая, стоит ли обращать внимание на такое мелкое недоразумение. Но законы физики, как известно, неумолимы даже для гордых птиц из обожженной глины. Тяжелое основание сместилось на миллиметр, потом еще на полсантиметра, и, соскользнув с шершавого бетона, фигура рухнула вниз.
Падение каменного истукана произошло в полной тишине, если не считать короткого испуганного чириканья самого Чирика. Секунду спустя раздался глухой удар и звон разбитой керамики. Орел приземлился точно на бордюр, ограждавший чахлую клумбу, и раскололся на три крупные части и горсть мелких осколков, которые веером брызнули в утреннюю траву. Зеленые стеклянные глаза вывалились из глазниц и теперь бессмысленно уставились в небо, отражая в себе облака.
В это самое мгновение на кухне у бабы Зины происходила своя маленькая драма. Пухля, устав от теоретических разговоров об энергии, решил подкрепить свои жировые запасы чем-нибудь материальным. Через приоткрытую форточку он давно уже наблюдал за столом, на котором, прикрытый марлей, стоял белый пластмассовый тазик с творогом. Творог был рассыпчатый, деревенский, и Пухля, отличавшийся феноменальным чутьем на молочные продукты, не мог думать ни о чем другом. Проникновение на кухню было делом рискованным, но он разработал план. План заключался в том, чтобы боком, сложив крылья, протиснуться в щель между рамой и форточкой, схватить самый крупный комок и немедленно ретироваться.
Теоретически это было возможно. Практически же Пухля не учел одного обстоятельства, а именно самого себя. Голова и грудь прошли в щель довольно легко, благо перья на голове были гладкими. Но дальше, в районе самой внушительной части его фигуры, продвижение застопорилось. Пухля застрял. Он оказался в унизительном положении: голова и часть груди уже внутри, на кухне, откуда доносился дразнящий запах творога, а все остальное — снаружи, на виду у всего двора. Он отчаянно засучил лапками, пытаясь протолкнуть себя дальше, но безуспешно. Рама с одной стороны предательски давила на спину, а с другой — на живот. Пухля издал сдавленное попискивание, означавшее одновременно досаду и некоторое беспокойство.
Именно в этот момент его глаза, безуспешно буравившие пространство кухни, сквозь стекло форточки увидели, как мимо, вращаясь и кувыркаясь, пролетела какая-то коричневая масса и скрылась из виду. А следом донесся тот самый характерный звук, с которым разбивается посуда. Пухля не видел самого момента падения орла, он видел лишь его стремительный росчерк и слышал финал. Но в его воображении, подогретом голодом и неудобством позы, мгновенно сложилась совершенно иная картина.
Он выпучил глаза еще сильнее, набрал в легкие побольше воздуха и, забыв о твороге, о своем бедственном положении, заорал так, что зазвенело в ушах у голубей, дремавших на крыше. «Атаман!!!», захлебываясь восторгом, заверещал он, продолжая молотить лапками по воздуху. «Он завалил горного стервятника! Завалил! С одного удара!».
Кнопка, которая как раз собиралась клюнуть Пухлю в торчащий из форточки хвост, чтобы тот не вздумал съесть весь творог в одиночку, услышав этот крик, подпрыгнула на месте и тут же ринулась к месту происшествия. Профессор, уронив от неожиданности свою драгоценную линзу, тоже спорхнул с кадки, суетливо поправляя хвост. Через несколько секунд вся стайка, за исключением застрявшего Пухли, столпилась вокруг останков керамического орла, которые живописно покоились на остатках бордюра. Чирик, еще не оправившийся от испуга, сидел на ветке напротив, судорожно чистя клювом крыло, словно оно было совершенно ни при чем.
«Вы видели?!», продолжал вопить Пухля, извиваясь в форточке, как рыба на крючке. «Я видел! Он налетел, как ураган! Сделал свою фирменную мертвую петлю, а потом — бац! — и голова с плеч! Я все видел! Это был самый страшный бой в истории!».
Чирик, услышав такую трактовку событий, перестал чистить крыло и нахохлился уже не от страха, а от нахлынувшей гордости. Конечно, он сам не ожидал такого исхода, но раз уж так вышло, почему бы и нет? В конце концов, фигура действительно упала, и упала после того, как он пролетел мимо. Связь очевидна даже для самого недогадливого.
Профессор Чик-Чириксон осторожно подошел к одному из глиняных осколков, поправил лапкой свою линзу (к счастью, не разбилась) и глубокомысленно наклонил голову. «Любопытный экземпляр», произнес он, рассматривая черепок. «С виду прочный, но внутри пористый. Это говорит о низкой сопротивляемости направленному силовому воздействию. Проще говоря, враг был хлипкий, но это не умаляет заслуги атакующего. Поздравляю, коллега, вы провели безупречную операцию».
Кнопка, которая не могла долго стоять на месте, даже перед лицом исторических событий, уже успела обежать осколки три раза по кругу и теперь вынесла свой вердикт: «Это был гигант! У него глаза светились! Я всегда знала, что эти каменные истуканы только притворяются неживыми, а на самом деле выжидают момент, чтобы напасть! Чирик, ты герой!».
Пухля наконец, собрав все свои, как выразился Профессор, «колоссальные запасы энергии», сделал чудовищное усилие и вывалился из форточки обратно во двор, чуть не выдернув раму из петель. Он шлепнулся на мягкое место, пару раз подпрыгнул, отряхнулся и, ковыляя, поспешил к месту событий, чтобы лично прикоснуться к истории. Вид у него был одновременно гордый (ведь он первый сообщил о победе) и расстроенный (творог остался нетронутым).
Пока они обсуждали детали триумфа, Чирик-Атаман, уже окончательно освоившийся с ролью победителя, взлетел на уцелевший пенек бордюра и принял величественную позу. Хохолок его стоял дыбом, глаза блестели.
«Кто еще сомневается в нашей силе?», спросил он, обводя взглядом двор. «Мы только начали! Этот орел был всего лишь часовым. А теперь представьте, что будет, когда мы доберемся до главных сил!».
«Прошу прощения за научное уточнение», вставил Профессор, протерев линзу о лист подорожника. «Главные силы, насколько я могу судить по анализу миграционных потоков и концентрации крошек, находятся в районе того синего бака. Но, прежде чем атаковать, я бы хотел сделать одно лингвистическое наблюдение, которое окончательно докажет наше превосходство».
Все, включая Кнопку, на мгновение замерли. Профессор имел привычку сообщать свои наблюдения таким тоном, что отказаться слушать было невозможно, даже если очень хотелось есть или спать. Он взобрался на крупный осколок орлиного крыла, прокашлялся и начал:
«Я много думал о том, почему мы, воробьи, так долго находились в тени голубей и этого, прости господи, кота Барсика. И ответ, коллеги, лежит на поверхности. Он заключен в самом нашем имени! Мы называем себя воробьями, но кто из нас задумывался о глубинном смысле этого слова? А я задумался. Смотрите! Слово делится на две составляющие. Первая часть, «вор», и вторая, «бей». Или, если угодно, «обей», но сути это не меняет».
Профессор сделал эффектную паузу, во время которой Пухля смотрел на него с открытым клювом, а Кнопка нетерпеливо переминалась с лапки на лапку.
«Вор!», продолжил Чик-Чириксон, повышая голос до легкого дребезжания. «Это ведь не просто так! Вор — это существо ловкое, хитрое, способное незаметно подкрасться и утащить самое ценное из-под носа противника. Разве это не про нас? Мы таскаем крошки с чужих столов, мы хитрее медлительных голубей и проворнее сонных котов! А вторая часть, «бей», не оставляет сомнений в нашем боевом предназначении. Мы не просто ловкачи, мы — воины! Мы — единственные, в чьем имени генетически заложена команда к действию. Нам суждено быть теми, кто сначала обхитрит, а потом нанесет сокрушительный удар. Чирик только что наглядно продемонстрировал вторую часть нашего предназначения, и я требую занести это в историю».
Речь Профессора произвела неизгладимое впечатление. Пухля, который до этого считал, что его имя происходит от слова «пух», что было вполне логично, вдруг ощутил себя частью чего-то большего, чем просто поиск творога. Кнопка зачирикала что-то восторженное, но такое высокое и быстрое, что ее невозможно было разобрать. Чирик же, окончательно уверовав в свою исключительность, расправил крылья и громко, на весь двор, издал свой фирменный клич. Этот звук, резкий и скрипучий, отразился от стен, вспугнул стайку синиц с соседнего дерева и, по мнению Чирика, должен был стать сигналом к началу новой эры.
И в ответ на этот звук произошло нечто неожиданное. С ветки старого тополя, с той самой, где еще недавно дремал Пухля, сорвался какой-то темный предмет и, кувыркаясь в воздухе, мягко упал прямо перед клювом орущей стайки. Предмет оказался старой, выцветшей от солнца и дождей, вязаной шапкой с помпоном. Шапку эту еще в прошлом марте повесил сушиться на ветку один забывчивый мальчуган, и с тех пор она тихо жила своей жизнью, притворяясь странным плодом тополя. Окончательно пересохнув, она держалась на ветке буквально на честном слове, и пронзительный крик Чирика оказался последней каплей, нарушившей ее зыбкое равновесие.
Воробьи замерли. Пухля, не ожидавший, что крик может иметь такие ощутимые последствия, икнул и на всякий случай попятился. Кнопка взвизгнула и спряталась за широкую спину товарища. Даже Профессор, на мгновение лишившись дара речи, смотрел то на шапку, то на Чирика, и в его глазах читалась напряженная работа мысли.
«Что это?», шепотом спросила Кнопка, выглядывая из-за Пухли.
«Это», торжественно, чуть дрогнувшим от волнения голосом произнес Чик-Чириксон, «это капитуляция».
Слово прозвучало так внушительно, что даже помпон на шапке, казалось, вздрогнул.
«Неизвестный враг, наблюдавший за битвой с высоты, увидев поражение своего каменного собрата и услышав наш боевой клич, сбросил свое знамя! Смотрите, он даже не пытается его забрать! Это безоговорочная сдача позиций».
Чирик, преодолев секундное замешательство, подскочил к шапке, схватил ее за край и, пыхтя от натуги, попытался поднять. Шапка была ему явно не по размеру, но сам жест был преисполнен символизма.
«Они признали нашу власть!», просипел он, не выпуская помпона из клюва. «Весь двор, слышите? Весь город признает! Мы непобедимы!».
«Непобедимы!», эхом отозвался Пухля, уже забывший о неудаче с форточкой и чувствуя, как энергия, о которой говорил Профессор, наконец-то начинает распирать его изнутри.
Кнопка, вдохнув побольше воздуха, заорала:
«Непобедимы-ы-ы!» с такой силой, что с ближайшей березы вновь посыпалась листва, а стеклянные глаза разбитого орла жалобно звякнули, откатившись в сторону.
Так, в это тихое солнечное утро, посреди старого двора, над осколками керамической фигурки и старой вязаной шапкой с помпоном, сама собой родилась на свет великая банда «Крутые клювы». Само название, впрочем, появилось чуть позже, когда Пухля, все еще под впечатлением, предложил назваться «Грозой Бордюров», а Кнопка — «Пернатыми Молниями». Но именно тогда, стоя среди обломков собственного, как они считали, величия, они впервые почувствовали себя не просто стайкой дворовых птиц, а сплоченным, грозным отрядом, предназначенным для великих дел. И никому из них даже в голову не пришло усомниться в той цепи случайных и нелепых совпадений, которая привела их к этому ослепительному выводу, потому что ничто так не сближает и не убеждает в собственной правоте, как совместно истолкованный в свою пользу хаос.