Седьмая страница

Август снова кончается... Во дворах по утрам  пахнет водой и железом, свет делается прозрачнее и как будто старше, и в один из дней, выходя из дома, я понимаю, что наступающая осень уже отправила мне повестку. Она ещё где-то в пути, адрес размыло дождём, но я почему-то точно знаю, что она скоро придет.

За последние годы моё сердце заметно постарело и теперь узнает некоторые вещи раньше, чем я успеваю их понять. Например, когда лучше промолчать и пропустить ночной поезд, идущий из страны, где когда-то был мой дом, в страну, где все еще сохраняется иллюзия дома. Иногда мне кажется, что вся моя жизнь теперь проходит на промежуточной станции между этими двумя пунктами: поезда исправно ходят в обе стороны, только мне почему-то некуда покупать билет.

Наверное, поэтому мне часто снится таможня. Во сне таможенник обычно курит, на государственном гербе сидит ворона, а ветер листает мой паспорт — долго, внимательно, словно ищет допущенную при моём рождении ошибку. На шестой странице ещё находит меня, а на седьмой уже нет. Я прошу посмотреть ещё раз. Ветер пожимает плечами и начинает листать сначала.

У меня две родины, и теперь я часто думаю о них как о двух родителях, которые после долгой семейной жизни возненавидели друг друга. Когда отец и мать разводятся, ребёнка могут спросить, с кем он хочет остаться. Но что отвечать, если тебе дороги оба, и они требуют не любви, а выбора?

По ночам я иногда слышу, как мои родины спорят. Одна говорит со мной на языке колыбельной, другая — на языке букваря. К утру у обеих садится голос. Я помню все слова, узнаю обе интонации и могла бы продолжить за каждой любую фразу, но не понимаю, кому из них должна отвечать.

Однажды я попыталась их перекричать, но вместо звука из горла пошёл снег — он падал долго-долго и к утру лёг между ними широкой белой полосой. Потом появились люди с картами, линейками и печатями и объяснили, что теперь там проходит граница.

У меня вообще сложные отношения с картами. Мне всегда казалось странным, что река, которая сотни лет просто текла туда, куда ей позволяет земля, в какой-то момент должна начать разделять государства. На бумаге всё выглядит убедительно: линия аккуратно проходит вдоль русла, сворачивает вместе с ним, пересекает лес и исчезает где-то у края листа. Но самой реке никто ничего не сообщил. Вода не знает  географии, она просто течёт туда, куда ей велит уклон, и совершенно безответственно переносит с одного берега на другой щепки, листья и птичьи перья. Иногда я думаю, что реки мудрее нас как раз потому, что не умеют читать карты.

Чем старше я становлюсь, тем труднее мне объяснить, что такое дом. В детстве это было одно из самых простых слов. Дом — место, где знают, какую чашку ты возьмёшь из шкафа. Место, откуда тебя зовут ужинать и где ночью можно пройти до кухни, не включая света.

Позже выясняется, что дом — вещь совершенно ненадёжная.

У дома может смениться номер, название улицы, государство и язык. При этом он может стоять на прежнем месте, никуда не исчезая: в окнах вечером зажигается свет, в подъезде пахнет всё той же пылью и сыроватым бетоном. Исчезает только возможность вернуться в него той, которая однажды оттуда ушла. Наверное, именно это труднее всего объяснить пограничнику. Паспорт способен подтвердить место рождения, но в нём нет графы «место, которое продолжает сниться».

Недавно мне приснилось, что я умерла и стала письмом.

Сама смерть оказалась довольно будничной. Куда неприятнее было обнаружить, что марка отклеилась, а адрес стерся. Почтальон долго носил меня между двумя домами — подходил то к одному подъезду, то к другому, освещал фонариком номера квартир, но наконец понял, что, похоже, доставить меня невозможно.

Тогда он вздохнул и положил меня в снег.

Я пролежала там до утра и постепенно стала почти такой же белой, как всё вокруг. Только несколько слов проступили сквозь бумагу с обратной стороны конверта. Я пыталась их прочитать, но всякий раз просыпалась на одной и той же запятой между ними.

Вчера я проснулась очень рано. В кухне было прохладно, хотя окно оставалось закрытым. Я включила чайник и вдруг подумала, что, если сейчас обернусь, за столом будет сидеть сентябрь.

Так и случилось.

Почему-то сентябрь оказался стариком. До этого я представляла его молодым — наверно, из-за школьных воспоминаний, новых тетрадей и ощущения начала чего-то. Но у этого сентября были седые усы и усталое морщинистое лицо человека, который слишком часто провожал лето. Он спокойно допил мой вчерашний чай, потом открыл старую почтальонскую сумку и выложил на стол несколько жёлтых листьев, неоплаченную квитанцию и два ключа.

Он спросил, который из них мой.

Я взяла ключи в руки и долго рассматривала. Они были совершенно одинаковыми, но я почему-то сразу поняла, какую дверь открывает каждый.

За одной дверью сидел мой мертвый отец и слепыми глазами смотрел на восток. За другой сидела  моя живая мать и с грустью смотрела на запад.

Сентябрь сказал, что теперь я смогу открыть обе двери. В этом-то и заключалась проблема.

Наверное, человек становится бездомным не тогда, когда у него нет ключей. Иногда всё происходит наоборот: у него оказывается два ключа и ни одного дома, который можно было бы назвать своим, не деля его с кем-то против кого-то.

Я вернула ключи сентябрю, но он покачал головой. Пришлось оставить их себе.

Теперь они живут в левом кармане моей черной стеганой куртки, и когда я выхожу гулять с собакой, тихо ударяются друг о друга. В последнее время к их звону иногда примешивается третий звук — более глухой и неровный. В такие минуты я останавливаюсь, потому что сначала думаю, будто в кармане появился ещё один ключ. Потом понимаю, что это сердце.

Оно действительно стало старше меня.

Возможно, у сердца вообще другой календарь. Оно считает не годы, а потери: людей, которым больше нельзя позвонить, возвращения, которые не состоялись, места, куда всё ещё можно приехать, но уже невозможно вернуться. Если считать таким способом, некоторым сердцам к пятидесяти исполняется несколько сотен лет.

Осень между тем приближается независимо от человеческой географии. Скоро деревья сбросят листья, и ветер будет всю ночь перебирать голые ветви, и в этом ночном ветреном звуке мне будет слышаться работа старого телефонного аппарата — словно кто-то терпеливо набирает давно забытый номер и всё время ошибается последней цифрой.

Недавно во время прогулки я зачем-то приложила ладонь к стволу рябины.

Сначала почувствовала только холодную шероховатую кору. Потом показалось: внутри что-то слабо подрагивает. Тогда я прикрыла глаза и за моими смеженными веками пошел снег — красный, желтый, белый, голубой... Он падал на лёд, под которым двигалась тёмная вода, медленная и глубокая, как память о жизни, которая принадлежала мне и одновременно кому-то другому.

А потом руке стало тепло — словно  с той стороны кто-то тоже приложил ладонь.

Я не знаю, кто это был. Может быть, отец или мать. Может быть, одна из моих родин. Может быть, женщина, которой я была много лет назад и которая всё ещё считает, что знает дорогу домой.

Мы стояли так довольно долго, разделённые древесиной, двумя государствами и приближающейся зимой.

А глубоко под корой что-то тихо гудело.

Как будто связь всё ещё была.