В метро

Я помню Копенгаген без метро. И я помню недостроенный средневековый собор M;rin на Фарерах, ещё не подведённый заботливыми современными археологами под крышу. И дальше вглубь времени, вглубь моих личных воспоминаний – я помню сменявшие друг друга лики Москвы, отличавшиеся разным масштабом и разной степенью прилизанности или неумытости. В одном из дальних углов этого склада воспоминаний хранятся впечатления той поры, пока не была построена станция «Савёловская».
От дошкольников не принято требовать знание топографии родного города. Дорогу до нужных мест знали родители, а я просто отправлялась с ними. По нашей улице всегда ходило много троллейбусов и автобусов, на которых можно было доехать до разных уголков Москвы, а по параллельной улице ходил трамвай 27-го маршрута – и очень далеко ходил. (Это уже в годы моего поступления в аспирантуру, где-то после миллениума, трамвайный маршрут уполовинили). А на метро мы ездили, когда навещали живущих в Измайлове бабушку с дедушкой. Полированные дубовые двери станции «Новослободская» - единственной во всей округе. (Помню, вопрос соседки по даче: «Около какого метро ты живёшь?» вверг меня в ступор, т.к. метро было не рядом, до него надо было добираться на троллейбусе). Тусклые круглые светильники над эскалатором. Голубые борта вагонов, внутри коричневый дерматин длинных кресел и деревянные оконные рамы. Вообще, тогда в метро было много полированного дерева и очень мало пластика – по крайней мере, так я вспоминаю сейчас. Это время в вагоне под землёй казалось мне фантастически долгим – не припомню, чтоб в зрелом возрасте мне казались бы такими бесконечными поездки на метро, даже куда-нибудь в Бутово… Когда я познакомилась со сказкой Волкова «Семь подземных королей», то стала воспринимать спуск в метро как визит к героям этой сказки. (А когда поняла, что в метро можно читать, поездки уже перестали казаться такими бесконечными. Впрочем, это было уже потом, в младших классах. Но и тогда часто приходилось томиться вынужденным бездельем: мама была уверена, что чтение в трясущемся вагоне вредно для глаз, и не спешила вынимать для меня из своей сумки мой любимый журнал «Юный натуралист»).
Итак, долгая дорога под землёй, полузабытьё при тусклом электричестве, нарушаемое только тогда, когда на станции «Измайловская» поезд выходил на поверхность, и за окошком плыл лес. (Было непросто понять, почему не эта станция называется «Измайловский парк», а другая, где за окном никакого парка, никакого леса нет, а одно подземелье). Но когда едешь вечером, лес скрывается в темноте. В такое время суток непонятно, под землёй поезд или уже на поверхности. И на долгих-долгих перегонах, когда за окошком черно и лишь иногда мелькают одинокие фонарики, можно вообразить, что поезд заехал в невероятную даль и уже давно выехал за черту Москвы, в сельскую глушь, туда, где кончается всякая цивилизация и до сих пор в ходу старинный уклад. (В настоящей глухой деревне я впервые побывала лет в 10, а до этого бывала только на даче в ближнем Подмосковье – и имела представление о деревенском быте по книжкам и рассказам матери, которая ездила в деревню на лето в конце 1950-ых – начале 1960-ых и не уставала удивляться, как много там встретилось того, что она считала дремучей старорежимностью). И я представляла себе, что фонарики на стенах тоннелей – это на самом деле свет в окошках старинных изб, невидных в темноте («дрожащие огни печальных деревень»), что вокруг вагона – скрытые смоляным мраком поля и косогоры, а на косогорах – некрашеные бревенчатые стены жилищ, обитатели которых не знают нового быта, и у них всё по-старому, и старухи в повойниках с пением тащат в бревенчатую церковь на косогоре люльку с ребёнком («крестить понесли…» Везде говорят и пишут, что религия пристала только ортодоксальной старине, и там, где всё по-старинному, должно быть село с деревянной церковью…). Каким образом в эти забытые прогрессом края могли бы провести железную дорогу, не потревожив при этом их первобытности, я не задумывалась. Я помню, что в какой-то период дошкольного детства у меня было весьма сильно это впечатление: что на метро можно уехать далеко-далеко,  вон за пределы привычного мира.
В наше районе метро стали строить уже тогда, когда я пошла в начальную школу. Я помню: в зимние каникулы в первом классе я лежала рано по утрам в своей кровати, на четвёртом этаже массивного кирпичного дома – и чувствовала, что где-то то ли надо мной, то ли подо мной что-то с грохотом прокатывается, словно соседи играют своей силой, опрокидывая тяжёлую мебель, например, диван. Взрослые объясняли: «Это метро строят». Подземные взрывы всегда производили рано поутру – вероятно, считали, что крепко спящим жильцам в домах они таким образом доставят меньше беспокойства. Я помню, что каждое утро «диван опрокидывали», т.е. взрывали динамитом породу для будущего туннеля, как правило, два раза. Потом, уже в конце лета, помню себя и отца на станции «Менделеевская»: вокруг чистые мраморные рельефы, на которых следы резца ещё свежи; над головой непривычные светильники золотистого цвета, которые почему-то казались мне похожими на стилизованные изображения лягушек с круглыми головами и вытянутыми глазами. И везде запах извести, до безобразия напоминающий запах массы для пломб в зубоврачебном кабинете. (Этот запах не выветривался, кажется, целый год). И тоже новая «Савёловская», лиловые мозаики, изображающие сцены из истории железнодорожного транспорта. Одно время и она была конечной. А потом новые станции стали строиться чрезвычайно быстро, линия метро стремительно вытягивалась в сторону окраин Москвы. А прежнее бестранспортное захолустье переставало быть окраиной, да и сами расстояния в городе перекраивались, пересматривались – пока мы наконец не дожили до эпохи, когда понятие «близко к центру города» стало подразумевать «полчаса езды». Езды на метро, конечно же, другого универсального мерила не было.
В моём подсознании все населённые пункты делятся на Города с Метро и Города без метро.

26 декабря 2019, Valsh;lum