Тобик

В возрасте 11-12 лет я ездила отдыхать на лето в отдалённую лесную деревню Княжи. Формально она относилась к Клепиковскому району Рязанской области, но ближайшим крупным населённым пунктом был Касимов. Чтоб попасть в саму деревню, надо было свернуть с трассы в лес и долго ехать по разбитой грунтовке, рискуя застрять в непросыхающих лужах.
Мне там нравилось. Ещё бы – ведь это настоящая деревня, а не какое-нибудь выморочное «садоводческое товарищество», где за корявыми заборами на аршине пространства теснятся дачники-огородники, их невоспитанные дети и их коты, которые бьют нашего кота! А здесь – живой лес с ягодниками, зайцами и змеями, сельскохозяйственные животные с тёплыми боками и клочьями сена в шерсти, загадочные местные взрослые, которые умеют строить избы и водить трактор, а разговаривают непривычно – «на деревенском языке».
(Мои поездки пришлись на 1991-1992 гг.. многие наши соотечественники – и те, кто старше, и те, кто младше меня – рассказывают об этих годах как о периоде лишений. Но я помню только, что мне было интересно, и совсем не помню трудностей. Когда мы по ряду причин перестали ездить в эту деревню, я восприняла это как утрату рая).
В Княжах было много детей – московские и подмосковные внуки деревенских бабушек. Но общение с этими детьми у меня складывалось не всегда. Я слушала другую музыку, не увлекалась мексиканским сериалом «Богатые тоже плачут», который тогда показывали по телевизору, была равнодушна к  входившим в моду куклам «барби», читала много художественной литературы, а игры любила такие, в которых был бы простор фантазии. Выстраивать отношения в коллективе я не умела (мне это и сейчас с трудом удаётся), и с товарищами по играм порой возникали обидные ссоры. А живущие на другом конце деревни старшие девчонки родом из Люберец, грубые и вздорные – и вовсе постоянно дразнили меня. Когда мне не хотелось встречаться с теми детьми, с которыми я была в ссоре, я радовалась, что мама даже летом велит мне регулярно заниматься английским и немецким языком, - а значит, у меня есть вполне респектабельный повод не выходить из дому… (Сама мама иностранных языков так и не выучила: ей в детстве достались бездарные учителя. Как ей в таком случае удавалось контролировать мой учебный процесс, для меня до сих пор загадка. Она придерживалась принципа, который формулировала так: «Дети должны быть лучше родителей» - то есть, получать больше знаний).
Родители ожидали от меня, что я буду знать сюжеты классических произведений и немецкие вокабулы. Сверстники ожидали, что я буду знать содержание предыдущих серий о Марианне и Луисе-Альберто, правила игры «Кис – Мяу» и песню «Шли три героя с Ютландского боя» (какого-какого?). Местные ожидали от меня, что я перестану бродить по деревне и интересоваться непонятными вещами. Пожалуй, лишь одни младшие дети не питали на мой счёт особых ожиданий – и я играла с малышами, делилась с ними плодами своих фантазий, не боясь показаться нелепой.
В детстве у меня не было собаки. Кошки – те были всегда. Эти животные великолепны – но они другие. Кошка – слишком независимое, слишком впечатлительное и слишком маленькое существо; её нельзя учить командам, она неспособна бежать рядом на поводке или тянуть санки, с ней невозможно играть в разведчиков. Героев приключенческих книг верные псы защищают от всяких проходимцев – а кошку саму надо защищать.
Собак вокруг много. Крупные деревенские дворняги: серьёзные, бывалые, с пыльным подшёрстком-войлоком и окантовкой из живых мух на вечно исцарапанных ушах. Местная же, маленькая пушистая собачка Мухтар, которая, несмотря на низкий рост, не боится облаивать коров, идущих из стада. Доверчивый чёрный щенок Андрей, которого все дети угощают хлебом с подсолнечным маслом – излюбленным деревенским лакомством, - и мальчишки подсовывают вместо кусочков чёрного хлеба комки земли – а он и их прожёвывает. В одном доме, где летом у бабушек отдыхает большая дружная московская семья, недавно появился маленький овчарёнок, и юная хозяйка  самозабвенно дрессирует его во дворе – а другим даже погладить не даёт: мол, породистая овчарка не должна привыкать ни к кому, кроме хозяина. У приятельницы, живущей через пять домов от нас – привезённый родителями гончий пёс Чак, которого держат на привязи в будке.
Но эта галерея собак была бы не полной без Тобика. Тобик – крупная чёрная дворняжка с острыми ушами и хвостом-поленом. Он слонялся по всей деревне, подъедался то у тех, то у других, и был, по большому счёту, ничьим.  Говорили, что он «происходит от Провоторовых» - семьи, живущей на другом конце деревни, но эта семья находилась в каком-то долгосрочном отъезде, и я её не видела. Тобик слыл хитрецом. Рассказывали, что он охотится на зайцев в лесу, привлекая к этому глупого городского Чака: когда гончий пёс поднимает зайца, Тобик садится в засаду на их пути, ловит этого зайца сам и съедает, ни с кем не делясь.
Однажды Тобик надолго прибился к нашему двору. Я обрадовалась: если про него точно известно, что он ничей, - то пусть теперь будет наш, ведь мне хотелось иметь собаку – товарища по играм. Но умудрённому опытом деревенскому псу были не интересны книжные фантазии городского ребёнка. Зато он с большим удовольствием ходил с нашей семьёй в лес и оказывался незаменим: не давал заблудиться, выводил на нужную дорогу. (Именно он показал мне удобный способ переходить широкие непросыхающие лужи на просёлке).  Но сам пёс не считал, что связан с нами какими-либо узами, и мог исчезнуть из нашего двора, когда ему вздумается, чтоб через несколько дней или недель появиться вновь…
Однажды по деревенской улице долго трусила взад-вперёд большая стая собак. Мама сказала, что это «собачья свадьба». Несколько позже пришёл Тобик. У него, отродясь не знавшего ни ошейников, ни поводков, вокруг шеи была повязана яркая красная ленточка. Коль скоро недавно пробегала собачья свадьба, логично предположить, что Тобик получил такое нарядное украшение, потому что он жених.
Этой мыслью я поделилась с малышами, которые под вечер пришли ко мне поиграть. Но самая старшая из малышей положила конец моим восторгам, заявив: красная ленточка – вовсе не украшение, а метка, означающая, что эту собаку собираются застрелить: такую кару он навлёк на себя тем, что ел падаль на ферме, где выращивают телят.
Ферма, о которой идёт речь, находилась за деревней на полях. На ней было очень многочисленное и очень тощее стало телят, которых постоянно гоняли по округе. (Девчонки говорили, что на этой ферме ещё делают сухое молоко и даже дают его попробовать). Впечатление, которое производила на меня ферма, было мрачноватым, навевающим ассоциации с лагерем для заключённых,  - но никакой падали я там не помню.
Однако объяснение малышей почему-то показалось мне правдоподобным. В тот вечер я в полной мере ощутила, какие чувства обозначаются выражением «как в воду опущенный». Безмятежная летняя обыденность обернулась несносной пустышкой – по сравнению с тем страшным, что вот-вот должно было произойти. Люди вокруг раздражали: как смеют они быть так беспечны, когда кто-то из их окружения вскоре собирается ни за что ни про что убить живое существо!
С местной семьёй, которая продала дом моим бабушке с дедушкой, у нас двор смежный. Глава семейства – крепкая загорелая тётя Наташа - стоит у забора. (В детстве она казалась мне старушкой, но, может, только казалась, из-за её манеры подвязываться по-деревенски платком). В её доме открыто окошко, гремит радио: «Есаул, есаул, что ж ты бросил коня, пристрелить не поднялась рука…» Обычно бодрые, галопирующие мелодии Газманова нравились  мне – но сейчас я недоумеваю, как можно так радостно петь о том, что коня убьют. Тётя Наташа не понимает, отчего мне не нравится музыка: «Хорошая песня-то!» Но если в песне есть слово «пристрелить», то песня плохая. Она напоминает о том – страшном – о чём и думать невмоготу, не то, что рассказывать чужим взрослым…
Но день прошёл, сменился следующим днём, а страшное так и не наступило. Пришли другие события, другие впечатления – и радостные, и неприятные. Тобик то уходил, то приходил вновь, уже без ленточки.
В конце лета я стала общаться с недавно приехавшей девочкой из того самого дома на том конце деревни – Машей Провоторовой. Она была года на два младше меня, но тоже любила помечтать и пофантазировать, поэтому мы с ней быстро нашли общий язык и вместе бродили по деревне. (Помню, однажды её отругала мать из-за того, что она промочила новые носки, когда мы играли в первопроходцев и переходили глубокую лужу. В строгом смысле, от матери ей попало из-за меня: ведь это я предложила такую игру, не подумав, что при ней можно промокнуть, даже если ты обут в резиновые сапоги).
Тобик после приезда своих номинальных хозяев уже не бродил по чужим дворам, а держался возле Машиных родителей. Я расспросила Машу о красной ленточке на шее у пса. «Это ленточка жизни моей, - ответила Маша с присущей ей склонностью к философствованию. – Я повязала её Тобику в знак своей любви».
Такое осмысление этой красной ленточки понравилось мне гораздо больше, чем банальное украшение на свадьбу – и куда как больше, чем зловещая метка смертника! «Ленточка жизни моей!» Наверно, это было самое трогательное выражение привязанности к животному, которое мне доводилось слышать.
Я не знаю, взяли ли они Тобика с собой в Москву, и если нет, то как он кормился в деревне зимой. На следующее лето мы не смогли поехать в те края – уже никогда больше в моём детстве. Вновь побывать в Княжах мне довелось только через 20 лет – тогда от местного населения осталась лишь горстка семей, в основном старые бабушки. Их внучки, с которыми я играла в детстве, судя по всему, уже  не стали ездить в те края.

Январь 2020, Valsh;lum