Параптицы

Илья впервые увидел их в зеркале своей прихожей. В тот вечер он слишком долго смотрел в глаза собственному отражению, прокручивая заезженный мотив: «А что, если бы я тогда, на перроне, не отпустил её руку?» В мутной глубине зазеркалья шевельнулась тень — вылупилась из того самого мгновения, когда его рука дрогнула и опустилась.

Она была соткана из сумерек и цвета оконного стекла. Глаз у неё не было — лишь клюв, тонкий и холодный, как хирургический скальпель. Илья не сразу понял, что с ним. Он отшатнулся, и тогда в зеркале мелькнула вторая — помельче, вся какая-то косая. Та, что вылупилась из слова, которое он промолчал на вчерашнем собрании.

Так он узнал, что они уже были здесь. Что они копились давно. Что под потолком его квартиры давно висел этот беззвучный вольер.

С каждым днём птиц становилось больше. Илья начал различать их по происхождению: эта — из некупленного билета, та — из незаговорённого знакомства, вон та, сутулая, — из опущенной руки. Он перестал считать на третьем десятке. А потом перестал и различать. Илья стал называть их параптицами — паразитами параллельных реальностей.

По вечерам он садился в кресло, наливал остывший чай и кормил их своими «а что, если». Стая срывалась с мест и жадно хватала неслучившееся будущее.

Зазвонил телефон. Комната наполнилась беззвучным хлопаньем крыльев ещё до того, как он успел испугаться. На экране — имя старого друга, с которым Илья давно был в ссоре.

Он не взял трубку сразу. Смотрел, как имя дрожит на тёмном экране, и понимал, что это — шанс. Один из тех, что он так старательно упускал годами. Протянул было руку.

И в ту же секунду параптицы закружили плотным, удушливым вихрем. Воздух застыл. Они летели так близко, что он слышал каждое перо — и вместе с перьями шёпот:

— А что, если он звонит, чтобы упрекнуть?

— А если будет неловко?

— А если ты ему уже не нужен?

Каждый голос был его собственным. Они срывались с потолка и вились воронкой, стаскивая секунды в тугой узел. Илья чувствовал, как гудки идут — один, другой, — и как с каждым гудком что-то утекает из него самого. Словно не годы, а сама его способность решиться, глоток за глотком, уходила в эти раскрытые клювы.

Телефон смолк. Экран погас.

Из аппарата выкатилось тёмное яйцо. Воздух треснул. На стол опустилась ещё одна параптица — дрожащая, торжествующая, с пустыми страницами вместо глаз.

Илья взглянул в зеркало. Увидел себя — бледного, истончившегося. Увидел их: они вили гнездо в его грудной клетке.

И тогда внутри него что-то сломалось. Не от ужаса — от простой и трезвой мысли: эта мёртвая тишина оборвавшегося звонка страшнее любого реального упрёка. Прямо сейчас, на его глазах, ещё одна часть настоящей жизни превратилась в пепел. И некому винить, кроме него.

Он шагнул к столу, сбросив с плеча фантомную тяжесть. Схватил телефон. Разблокировал экран. Нашёл номер в пропущенных. Палец завис над зелёной кнопкой.

Стая взвилась к потолку с пронзительным визгом — скрежет стекла по стеклу. Они орали ему о катастрофах этого звонка на сотни голосов, и каждый голос обещал беду.

— Пусть, — сказал Илья вслух. — Пусть это будет ошибкой. Но она будет моей.

Он нажал кнопку и прижал телефон к уху. Пошли гудки. Раз. Два. Три.

На том конце раздался удивлённый, живой голос:

— Алло? Илья?

Пространство содрогнулось. Настоящее ворвалось в комнату — шумом машин за окном, тяжестью нагретого телефона, собственным дыханием, ставшим вдруг громким. Событие совершилось.

Параптица, рождённая из этого страха, разлетелась в пыль, осев серым пеплом. Вымысел не выдержал столкновения с грубой материей настоящего.

Остальные шарахнулись в углы, съёжились, попытались скрыться в зеркале. Их стало меньше. Они не исчезли совсем — упущенного накопилось слишком много, и оно навсегда останется жить в тенях его квартиры.

Но Илья больше не кормил их.

— Я слушаю тебя, — ответил он другу, не отводя взгляда от зеркала.

За стеклом испуганные тени суетились на ветвях нерождённых лет. Но здесь, по эту сторону, горел жёсткий электрический свет.