Тот, кто нужен

– Мужчина, вы не по записи, отойдите от окошка!
– Да, простите, но не могли бы всё-таки меня принять? Я здесь уже несколько часов!
– И что? – взгляд доулы не поменялся, она не приобрела интереса к его судьбе и никакого сочувствия не отразилось в ней. Впрочем, плевать на сочувствие, никакого раздражения в её голосе не было. Конечно, она здесь сидит уже не первое столетие, она навидалась такого, что ему, живяку, печальному живяку, никогда не узреть. Она отучилась и гневаться, и удивляться, и раздражаться.
– Ну… – Корнэл подрастерялся. Он привык к тому, что его гонят отсюда и что каждый его визит заканчивается неудачей. Но что он мог ответить на пустое бюрократическое равнодушие?  – Я устал ждать.
– Тогда посидите, – предложила равнодушная доула.
– Нет, постойте, я устал ждать, а не стоять.
– Тогда постойте, – она не изменилась в лице, осталась прежней. Может быть она его и не слушала вовсе.
– Мужик, не держи народ…– хрипло посоветовали за спиной и голос этот не обещал ничего хорошего. Корнэл, который по природе своей не умел вступать в откровенные конфликты, стушевался, смутился и не смог себя отстоять. – Проваливай!
Его уже отодвигали от заветного окошечка, стирали, забывали, и доула, даже не взглянувшая на него толком, не пожелавшая запятнать своё время его никчёмной историей, даже не заметила его исчезновения и обратилась к подошедшему:
– Вы по записи?
– А то! – грубиян уже проталкивал в заветное окошечко грязный талон, на котором были выбиты всесильной незримой рукой судьбы и дата, и время, и место…
И не было чёртовых нулей унизительного нулевого талона. Того самого талона, который выдаётся в надежде на то, что у принимающего будет лишние две минуты на то, чтобы оценить обстановку.
– Не пускают? – женщина, у которой был выбит четырехзначный, но всё ещё сегодняшний номер, потому-то она и могла себе позволить беседу, отозвалась на его горе. Может быть она сделала это из желания скоротать время, которое больше не имело значения, а может быть и из искреннего сочувствия… он не знал.
– Пустят, – уверенно ответил Корнэл. – Потому-то я и начинаю с утра. Всегда с утра…
Да, он всегда начинал с самого утра с тех самых пор, как прождал всю ночь и весь следующий день в очереди, в очередной раз ничего не добившись. Тогда он не знал, что весь посмертный коридор – это прошивка бюрократизма и самодурства на местах, на которые некуда и некому пожаловаться. Тогда Корнэл был молод и думал, что умереть легко. Он не знал, что те, кто умирают раньше срока, должны миновать все бюрократические ловушки и заслужить ещё своё место.
Если нулевой талон им выдавался без труда, как и всем, кому предстояло пройти через все процедуры и определиться всё же куда – в жизнь или в смерть, то вот очереди нужно было терпеть и ждать! А кроме очередей были же ещё и документы – те самые бесчисленные документы, заявления, ходатайства, согласия на обработку персональных данных, в которых нельзя было ошибиться.
Корнэл ошибался много раз. Он перестал считать после девяти. Сейчас, по его ощущениям,  у него была какая-то далеко двузначная попытка, близкая ко второму десятку, и он всё ещё был жив.
Когда он не взял нулевой талон в первый раз – он был виноват сам.
Когда ему сказали, что нулевого талона мало – он тоже был отчасти виноват сам, не заступился за свои права, не нашёл в очереди того самого сострадающего, кто пропустил бы его впереди себя.
Но потом оказалось, что нужно ещё заполнить документы и тут уже был виноват не только Корнэл, но и весь механизм беспощадно-безжалостной Смерти, которая, похоже, развлекалась тем, что гоняла неудачников, которым ещё не назначено, так, как ей только хотелось.
– А я вот даже не знаю когда, – растерянно сказала женщина, в руках у неё мерцал чёрный жетон. Тот самый жетон, который никак не получал Корнэл. Жетон с чёткой датой, временем, местом…
корнэл и сам не помнил уже, когда понял, что жизнь ему не подходит. Он не помнил, какие удовольствия и какие великие смыслы он искал в себе и в мире, и как быстро и легко разочаровался, не взглянув в глубины мира. Он разочаровался и с тех пор наваждением ему стало то самое назначение – жетон с датой, временем, местом.
А у него всё был нулевой!
Он старался. Он использовал разные способы. Его знали все врачи в округе, которые умудрялись спасать его много раз. Ему поставили множество диагнозов, но сам себе Корнэл определил только один – живучесть!
Живучесть, которая не дала ему стать месивом при падении с девятого этажа. И при падении с моста… тогда были переломы, множественные раны, которые долго и нудно приходилось восстанавливать – его даже не спрашивали, лечили. Потом… много было чего потом.
Сталь не брала – кровь оказалась живучей, а организм сильным. Яд не пошёл – желудок хотел жить и есть, а потому сразу выплюнул то, что счёл угрозой. И многое ещё было, многое… удивлялись врачи, удивлялись случайные сопалатовцы, все удивлялись, крое Корнэла.
– Всё будет хорошо, – сказал Корнэл, – вам назначено, а это значит, что вам нечего бояться.
Женщина взглянула на него с благодарностью:
– Вы правда так думаете?
– Больно не будет, – Корнэл не был дальше того самого светлого кабинета, который никак не походил в представлении слабовольных живяков на приемную Смерти, но всё же был ею, он ничего не знал о том, что происходит при настоящей Смерти, но он был уверен – всё плохое остаётся при жизни.
– Спасибо вам, – женщина улыбнулась,  помедлила, обдумывая, – знаете… вы, наверное, можете пройти вперёд меня?
Корнэл знал, что победил. Всегда в очереди есть те, кто милосерден.
– Спешить ведь некуда?  Улыбнулась женщина, – правда, я ещё не так и скоро.
Корнэл, однако, уже горячо благодарил её. Скоро или нет, но ей было назначено, а это значит, что её примут именно сегодня, и это уж явно быстрее, чем его собственный непонятный нулевой талон, рассчитанный на милосердие и какую-нибудь издёвку.
Ожидая, Корнэл решил ещё раз перепроверить всё, что должен был принести с собою. Нулевой талон был при нём – потерять его означало вылететь из приёмной мгновенно, как ему объяснили когда-то давно, талоны сдаются в Канцелярию, отсутствие талона лишает возможности доказать работу в конкретное время и с конкретным объектом. На взгляд Корнэла доказать можно было вполне себе и без талона, но с кем спорить и на кого жаловаться,  а главное – кому? – он не знал и по сей день. Потому в тот день, когда он был достаточно близок к смерти, его откачали.
Проверил он и своё Письмо Безнадёжности – обязательное сочинение о себе, о мотивах и желаниях, о попытках всё исправить и прочее… написано должно быть обязательно чёрной пастой или набрано машинописным текстом, со свежей подписью и, главное – датой приёма внизу. Однажды Корнэл просидел в очереди дольше одного дня, сутки в его земном поясе сменились и его выгнали из приёмной.
К Письму Безнадёжности прилагались копии. Конечно, в приёмной ему обещали, что могут сделать копию и самостоятельно, но так закатили глаза, что Корнэл решил не рисковать и отпечатал три копии сам.
Помимо Письма Безнадёжности были свежие скриншоты сообщений от некогда близких людей, которые просили исчезнуть Корнэла из их жизни. Самое паршивое, что скриншоты или иные подтверждения действовали всего две недели с момента фиксации. Даже если приходилось фотографировать надгробие или памятник некогда близкого человека, приходилось успевать в эти две недели…
Всё это Корнэлу рассказали в такой же очереди, такой же несчастный живяк, который сидел с нулевым талоном и пытался найти путь к Смерти уже в третий с копейками десяток раз.
Требовалась также свежая справка от психиатра и от нарколога. Как-то Корнэл пошутил и спросил, неужели больных и пьяниц не берут не по учёту? В приемной ему даже ответили, что очень даже берут, но вообще-то индивидуально и ещё – кому хочется лишних проблем? Так что лучше справку по возможности иметь.
Памятуя прошлый опыт Корнэл откопировал в этот раз и справки. Взял он и фотографии малого размера, нужные, как было заявлено, для сличения…
И снова у Корнэла были подозрения насчёт того, что можно как-то проще, но снова – кому его подозрения были нужны?
Про остальные мелочи вроде свежего согласия на обработку персональных данных, копии земного завещания, если таковое имелось, распоряжения по поводу грядущих похорон, а также несколько образцов заявлений и говорить не следовало.
Корнэл перебрал всё это в синей пластиковой папке, убеждаясь с каждой минутой, что всё у него есть – всё честь по чести, список он осилил, а стало быть, никакого препятствия к смерти у него быть не должно. В самом деле – сколько можно?
– Вроде я сейчас, – робко заметила женщина, – вы как? Идёте?
Она явно оттягивала момент, когда он наоборот приближал его в своих мыслях. Она боялась осознания и факта смерти, он же их ждал. Конечно, она пропустила его и он поднялся – спокойный и готовый к встрече с долгожданным покоем и смертью.
Доула, глядевшая на всех прибывающих через окошечко, выкрикивающая иногда номерки задремавших, глянула на него равнодушно – может быть ей не было дела, а может быть она его узнала.
***
В приёмную Смерти, в ту самую светлую комнату, в которой даже что-то зелёное жило или пыталось жить в цветочном горшке, Корнэл вошёл как в хорошо знакомое место. Синюю пластиковую папку он вытащил перед собой, словно щит… она и была его щитом. Щитом от жизни.
– О, – очередная Доула, такая же как и все они безымянная, ставшая равнодушной, впрочем, хотя бы узнала. – Какие души! Что, снова собрались?
Она явно скучала на своей службе. Стала к ней привычна, делала всё механически и потому могла себе легко позволить поговорить.
– Вы же не зовёте, – попытался отшутиться Корнэл, – вот, сам хожу, добиваюсь.
– Все там будете, – отмахнулась Доула, – чего ж вам тут-то не сидится? Особенно вам!
Она фыркнула.
– Не хочу, – твёрдо ответил Корнэл. – Я свободный человек, значит, у меня должно право выбирать жить или умереть.
– Да пожалуйста! – она не стала спорить, придвинула свой стул ближе к столешнице, кивнула: – давайте. Вижу, что не в первый раз!
Стало быть, не узнала, а так догадалась. Что ж, тем лучше, может быть и в самом деле обойдётся в этот раз? А что, он подготовился по списку, что ему выдали в прошлый раз, так что же может пойти не так?
– Согласие, выписки, справки, Письмо, копии, фотографии… – Корнэл доставал всё из папки по очереди, комментируя каждый документ. Дойдя до копий, принялся подкладывать их к оригиналам, чтобы Доуле было удобнее ориентироваться. Она не перебивала, смотрела на него, на его движения – смущённые, неуверенные, робковатые. Но она не мешала.  – Заявление по форме НМ-С-01.
Заявление Доула сцапала первым и тут вздохнула:
– Семь нулей должно быть.
Корнэл не сразу понял о чём речь.
– Вот здесь, в информации о том, кому вы подаёте заявление, – Доула вернула лист на столешницу и принялась тыкать чёрной ручкой в ошибку. Там ошибка значилась в первой же строке. – Семь нулей, а у вас восемь!
– Ну так…– Корнэл совсем растерялся. Он не был готов к такой досадной опечатке. – Ну так давайте закрасим один? Зачеркнем, так сказать, на месте?
Доула взглянула на него с презрением:
– Молодой человек, я не знаю как там у вас, но у нас ошибки и помарки не допускаются!
– Нет, стойте, я не говорю, чтобы ошибка…– Корнэл почувствовал как к щекам его прилила кровь, та самая кровь жизни, которая возвращалась к нему с этим отказом, который уже копился в глазах Доулы. – Просто давайте как-то решим? Ну давайте я перепишу?
– У меня нет времени ждать пока вы перепишете, – отрезала Доула, – у меня, знаете ли, каждая секунда на счету!
– Да я и в коридоре могу! – заверил Корнэл. – Дайте мне минуту, пожалуйста, только минуту!
– Приёма для вас повторного сегодня не будет, – обозначила Доула, – а вы знаете, что заявление и Письма нам нужны от каждой меняющейся даты!
– Я её не проставил, хотел на месте…– бормотнул Корнэл и понял, что сделал только хуже.
Да, он сделал много хуже. Доула, взбешённая скукой и однотипностью происходящего, разразилась коротким, но красноречивым монологом о том, как трудно ей служить в том самом мире, где её работу не ценят и не могут сделать самого малого – правильно оформить документы! Разве это сложно? В конце-то концов ну мелочи же?!
– Вы отказываете мне в праве умереть! – Корнэл тоже попытался бушевать, но его мирная по сути своей натура, та самая, которая называлась другими «слабостью» и которая не помогала ему ни продвигаться, ни возвышаться, ни отстаивать своего мнения на протяжении целой жизни, такой серой и скучной, не смогла бунтовать всерьёз.
– Я не отказываю! – заметила Доула, прекратив свой монолог так резко, словно её выключили. – Я требую уважения к труду и к тому, чего вы будто бы хотите.
Корнэл выходил, снова выходил не в ту дверь, снова был повержен бюрократией, опечатками, своей невнимательностью – всё это было им уже пройдено, и уверенность в том, что уж в этот-то раз получится, лопнула, не оставив за собой уверенности даже в том, что было незыблемо.
– И страховой указать! – крикнула ему Доула в спину.
Корнэл остановился.
– Что указать?
– Страховой номер, – повторила Доула.
– Чей…– он даже растерялся.
– Того, кому вы подаете заявление! – Доула закатила глаза. – Вы указываете свой паспорт, у Смерти паспорта, ясное дело нет. Поняли? Всё, укажете идентификатор её в следующий раз и может получится чего. До свидания.
Корнэл вышел в оторопении. То, что у Смерти нет паспорта его не удивило, но вот то, что у Смерти есть страховка…
Впрочем, проходя мимо информационного стенда, где висели списки с необходимыми документами для таких же как он неудачников, он увидел, что да – чёрная ручка торопливо вписала про страховой номер и сам номер тоже. Стало быть, свежее требование. Почему же тут так часто они меняются?
– Удачно? – спросили его и Корнэл даже не сразу узнал ту самую добрую женщину, которая пропустила его вперёд.
Он с трудом подавил раздражительное замечание о том, что если было бы удачно, он вышел бы так, что она бы его больше не увидела!
– Нет, – ответил Корнэл, – зато вам повезёт, прощайте.
– До свидания, – возразила женщина, но Корнэл больше не был расположен к диалогам. Его возвращали в жизнь. Чьи-то умелые руки качали его безнадёжное сердце, заставляли его стучать, заставляли носить кровь и что-то там ещё лишнее, ненужное лично ему, по одной простой причине – Корнэл написал восемь нулей в своё заявлении вместо семи…
Ах да, ещё он не знал про страховку!
***
– Вы так смотрите на воду, будто бы хотите утопиться, – голос был насмешливым. Не весёлым, нет, а каким-то снисходительно-знающим и от того издевающимся.
– А? – Корнэл обернулся, он с трудом оторвал взгляд от чёрной манящей воды внизу…– Нет, тут не глубоко.
– К сожалению? – подсказал незнакомец.
Корнэл не ответил. Он не любил незнакомцев. Впрочем, он никого не любил, особенно себя.
– Я Бельфо, – незнакомец, впрочем, не отставал. – Это сокращение от моего слишком длинного и слишком уж сложного имени.
– Поймите меня правильно, но я не хочу разговаривать, – отозвался Корнэл. Он искал способ. Новое заявление было готово, страховой номер записан, но чувства уверенности не было и потому он тянул. Казалось, что и в этот раз что-то пойдёт не так.
– Нет, хотите, – возразил Бельфо легко.
Он не выглядел как городской сумасшедший или попрошайка. Напротив, он выглядел так, что это Корнэл должен бы робеть и не говорить с ним, а не пытаться игнорировать его общество. Дорогое пальто, перчатки, и главное – взгляд. Взгляд того, кто привык повелевать и быть сильнее.
– Да отвяжитесь вы от меня! – вяло отмахнулся Корнэл, – я не ищу друзей. Зачем им расходы на венки?
– А вы думаете, что умрёте? – поинтересовался Бельфо. – Если так, вам не нужно здесь прыгать. Здесь даже тот, кто плавать не умеет, с трудом утонет. Учтите – в холода река меняется.
Корнэл хотел что-то рявкнуть, но осёкся. Незнакомец был прав и Корнэл знал это по одной из своих ранних попыток.
– Вы явно профессионал, – Бельфо не отступал, – но иногда профессионалу нужна помощь другого профессионала.
Корнэл не ответил. Он уже сомневался в том, что этот незнакомец всего лишь сумасшедший, хотя и не похож.
– Иногда нужно лишь правильно заполнить заявление, – продолжил Бельфо и глаза его впились в лицо Корнэла, словно искали в нём скрытые смысла. Корнэл дёрнулся, но не смог уйти. Его тело словно бы предало его.  – Правильно указать страховой номер, понимаете?
– Вы кто?..– только и выдавил Корнэл. Он боялся неизвестности. Не того, что эта неизвестность может с ним сделать, а того, что он её переживёт, что она не выплюнет его туда, куда он рвётся, ведь эту неизвестность Корнэл не планировал.
– Тот, кто нужен, – усмехнулся Бельфо, – нужен, как адрес регистрации того, кому вы подаете заявление.
– Какой ещё… не было там адреса!
Корнэл совсем терялся, путался, абсурдность происходящего давила его сильнее ветра его ничтожной незначащей жизни.
– Нововведение! – Бельфо не смутился, напротив, рассмеялся, а затем посерьёзнел и стал прежним – снисходительным: – если хотите, попросите о помощи профессионала.
– А цена? – губы шевельнулись слабо, он и сам не был уверен в том, что задал вопрос.
– Вечность, – ответил Бельфо и Корнэл вдруг понял, что может шевелиться. Осознав это простое влияние и возможность, он стал пятиться прочь, опасаясь, что странный незнакомец последует за ним.
Но тот стоял, не гнался, позволял уходить от себя. Он точно знал как формулировать ответ. Что стояло за вопросом? Что стояло за ответом? Обещание вечности для живяка, что хочет умереть? Обещание живяка отдать свою вечность? Тут можно было толковать как угодно. Всё зависело от настроения – милосердного ли или лукавого…
Ну и ещё от просьбы друзей, которым иногда нужны были неприкаянные неучтённые душонки.
Нет, лжи тут не было. Ни в чём. Даже в ответе, что Корнэл хочет искать диалога с незнакомцем, встреченным им на мосту – Корнэл, не пробившийся ни разу дальше приемной, даже не знал какое лицо у Ангела Смерти, и потому не узнал его.
Зато теперь Корнэл точно знал что ему могут помочь. Теперь ему оставалось захотеть, по-настоящему выбрать.