Тётушка рассказывает страшную сказку

На следующее утро рыбалка с дядюшкой не задалась. Небо, затянутое тяжёлыми свинцовыми тучами, прорвалось на землю, словно ветхий дырявый полог, наглухо отрезав путь к солнечному свету. Мир в одночасье стал серым, угрюмым и каким-то пришибленным, словно виноватым в собственной хмурости.

Привычный утренний переполох угас. Птицы в кронах примолкли, куры, нахохлившись укрылись под навес, а шумные утки, задававшие тон всему двору, попрятали головы под крылья. Лишь вороны, почуяв недоброе, завели свою зловещую перекличку, торжествуя в этом царстве мокрой безнадеги.

Цветы, ещё вчера тянувшиеся к свету, поникли, а трава во дворе потемнела и покрылась пятнами, словно от долгой печали. Всё живое затаилось, спасаясь от беспощадного ливня.

Казалось, лето сбежало, не успев попрощаться, и уступило место хмурой, вредной осени. Мы томились в доме, и скука — густая, липкая, как остывший кисель, — обволакивала нас, не давая найти себе места.

— Может, бусы сделаем? — предложила Эльза.

Мы битый час глядели в окно, наблюдая за гонкой дождевых струек по стеклу, пока в глазах не зарябило от этой бесконечной суеты воды.

— Давайте! — в один голос подхватили мы с Лялей. Ведь сидеть без дела под унылый шум дождя — не жизнь, а сплошное мучение, будто время остановилось и заржавело.

— А из чего? Вдруг не получится? Мы же ничего сложнее аппликаций из листьев не делали! — затараторили мы, наперебой засыпая Эльзу вопросами.

— Ой, да что там делать, — рассмеялась она, и в ее голосе прозвучала уверенность взрослого человека. — Проще парёной репы. Я вас научу.

Эльза достала из шкафа заветные коробочки с перламутровыми ракушками — теми самыми, что мы с таким усердием вылавливали из речного песка, когда солнце ещё было нашим добрым другом. Вслед за ними на столе появились катушка ниток и иголки.

— Нить должна быть длинной, как хвост кометы, чтобы бусы легко надевались через голову, — объяснила она, наблюдая, как я отмеряю нитку, едва не прикусив язык от старания. Эльза соединила концы своей нити, продела голову в петлю и победно посмотрела на нас: — Видите?

— Поняла! — кивнула я.

— Ляля, не жадничай! Сделай нить длиннее, вот так, — подсказала Эльза. — Теперь вдеваем нитку в иголку… и завязываем узелок. Готово!

— А так правильно? Не выскочит? А если ракушка треснет? — то и дело переспрашивали мы, боясь дышать на свои будущие сокровища, словно они были живыми.

— Всё правильно делаете, не паникуйте, — успокоила Эльза, проверяя наши успехи. — А теперь смотрите.

Она осторожно проткнула ракушку иглой. Та тихонько скрипнула, словно жалуясь, но подалась и послушно скользнула на нить.

Мы склонились над столом так низко, что почти касались носами столешницы. В комнате слышалось лишь едва уловимое поскрипывание игл, проходящих сквозь крохотные спиральки. Так, одна за другой, рождались наши украшения — самые красивые в мире, в этом мы не сомневались.

— Когда закончим, покрасим их лаком для ногтей, — мечтательно протянула я, представляя, как буду щеголять в них перед одноклассницами, вызывая жгучую зависть. — Будут настоящие розовые бусы.

— Да-а, — восторженно выдохнула Ляля, глядя на свою работу с таким обожанием, будто это было ожерелье самой королевы. — Совсем как магазинные! А может, даже лучше!

Тётушка вошла в дом, принеся с собой запах дождя и сырой земли. Стряхнула с фуфайки воду, оставив на пороге две тёмные лужицы и повесила её на вбитый в стену гвоздь.

— Бавай*, — позвала она, — в доме зябко, как в погребе. Может, затопим печь, пока дети совсем не продрогли?

— А чего ж не затопить? — отозвался дядюшка, выныривая из дремоты в своём старом кресле. — Сейчас мигом всё сделаем, только искры полетят!

Он ловко орудовал кочергой, вороша чёрные угли. Вскоре по дому разлилось живое, густое тепло, вмиг разогнав тоску, которая притаилась по углам. Бесконечный дождь перестал казаться катастрофой. А ведь снаружи творилось форменное безобразие: мощные потоки воды превратили деревенскую дорогу в вязкое, непроходимое болото. Тяжёлая, склизкая земля намертво липла к подошвам — о работе в огороде нечего было и думать.

Но тётушка не привыкла сидеть без дела. Она достала из кованого сундука старинное, отполированное годами веретено. К доске была прикреплена пушистая прядь овечьей шерсти. Гладкое, как речная галька, веретено, послушное её ловким пальцам, закружилось, запело свою монотонную песню, вытягивая из мягкого комка крепкую, ровную нить.

В доме стало так уютно, что хотелось завернуться в этот покой, как в тёплой пуховый платок тётушки. Тишину нарушали лишь мерный стук капель по крыше да тихое поскрипывание веретена. Тётушка пряла, мы с упоением мастерили бусы, а дядюшка, прикорнув в кресле, уже по-хозяйски похрапывал. Наконец, наши украшения были готовы. Мы с гордостью надели их, любуясь собой в зеркале, но вскоре скука, словно незваная гостья, снова начала подбираться к порогу.

— Марзия-эвий, расскажи нам что-нибудь, — попросила Эльза, пододвигаясь ближе к её коленям.

— Да, мама, расскажи им ту самую сказку, которую мне рассказывала, — присоединилась Ляля, усаживаясь на полу по-турецки.

— Ну хорошо, — уступила тётушка. Она мягко улыбнулась, и на её щеках проступили знакомые ямочки. — Это очень старая сказка. Её мне рассказывала ещё моя мама, когда я была такой же, как вы…

Тётушка на мгновение замолчала, её взгляд устремился куда-то сквозь стены — в те далёкие времена, о которых знала только она одна. Мы уселись вокруг, поджав ноги, и, затаив дыхание, приготовились слушать, ловя каждое слово, как ловят драгоценные капли воды в засуху.

— Борон-борон заманда…**— начала она неторопливо, и в этот миг дождь за окном стал лишь фоном для великой истории, что начинала оживать в нашем доме.

В давние времена, там, где седой Урал подпирает плечами небо, а ветры поют свои вечные песни, жили брат и сестра. Рано осиротев, они нашли приют в землянке, что притаилась в лесной чаще, где деревья стоят плотно, словно воины в дозоре. Звали брата Кильтяй Мэргэн, а сестру — Элике. Кильтяй рос парнем крепким, как кедр, зорким, как беркут, и мудрым не по годам. Любому зверю — хоть волку голодному, хоть медведю-шатуну — мог он дать отпор, не дрогнув.

Была у них в доме любимица — тихая, ласковая кошка. Уходя на охоту, Кильтяй наказывал сестре: «Элике, береги нашу кошку. Корми её досыта, гладь по спинке, не давай в обиду. Всякая душа, что под одной крышей с нами живёт, — наша опора». Но сердце человеческое — потёмки, порой и разум в нём спит. Однажды, рассердившись на кошку за украденный кусок мяса, Элике ударила её и прогнала прочь. Обиженное животное метнулось к печи и хвостом, словно чёрным крылом, смахнуло последний огонёк.

Погасло тепло — и в сердце Элике поселился холод, такой, что даже дыхание стало инеем. Заплакала она, да слезами очаг не разжечь. Пошла девочка в лес искать огонь. Шла долго, пока не забрела в чащу, где солнце боится показаться, а птицы забыли свои песни. Страх, липкий, как болотный туман, окутал её. И когда силы совсем покинули девочку, из-под земли, словно ядовитый гриб, выросла избушка.

Дверь со скрипом отворилась. На пороге стояла старуха — сгорбленная, как старая коряга, с волосами, похожими на седой ковыль, и зубами, острыми, как волчьи клыки. Не знала Элике, что та старуха была сама убыр–людоедка.

— Что привело тебя в мои края, дитя? — проскрипела она голосом, напоминающим шорох сухих листьев под ногами путника.
— Заблудилась я, бабушка, — прошептала Элике, дрожа, как осиновый лист на ветру. — Огонь у нас погас, пришла я просить помощи.

Выслушала старуха её печальную повесть, и в глазах её, мутных, как весенняя пойма, блеснула жадная искра:
— Дам я тебе огонь. Но помни: всю дорогу потряхивай совок, чтобы угли не затухли, а золу рассыпай по пути. Завтра я приду по этому следу к вам в гости.

Элике, обрадованная, в точности исполнила наказ. Она шла, потряхивая совок, и за ней ложился серый след — предательская тропинка, по которой беда нашла дорогу к дому.

На следующее утро старуха пустилась в путь. Она не шла — она скакала, костями гремела, сухими ветками в лесу шуршала и приговаривала:
— Гоп, гоп, гоп, быстрей скачу, к Элике в гости я лечу!

Прискакала к землянке, постучала. Элике впустила гостью. Старуха повела носом, принюхалась, словно хищный зверь, и вкрадчиво спросила:
— Дома ли твой брат, Кильтяй Мэргэн?
— Нет его, на охоте, — ответила Элике.
— А лук и стрелы с собой взял?
— Взял, бабушка, всё забрал.

Успокоилась старуха, приняла угощение, а потом ласково, как змея в траве, проговорила:
— Дай-ка я, дочка, волосы твои расчешу, в порядок приведу.

Расплела она косы Элике и начала расчёсывать их — да так усердно, что кожа на голове заалела и выступили капельки крови. Старуха прильнула к ним, словно к роднику в засуху, и начала жадно пить жизнь из девочки, вытягивая из неё тепло, радость и саму память о доме…

Тётушка умолкла. В комнате стало тихо, как в степи перед рассветом, когда даже трава боится шелохнуться. Лишь дождь, словно незваный гость, перебирал пальцами по оконному стеклу, да в печке догорали угли. Мы придвинулись ближе, чувствуя, как по спине пробегает холодок: а вдруг и вправду там, за порогом, в густой ночной темени, притаилась она — убыр?

— А что было дальше? — пискнула я, прижимаясь к тётушкиному плечу.

Тётушка, чуть склонив голову, снова начала свой рассказ:

— На второй день, на рассвете, — голос её стал глубоким и мерным. — когда солнце едва коснулось верхушек сосен, по лесу, ломая сухие ветки, снова заскакала старуха. Она не шла — она перекатывалась, как перекати-поле, гонимая злым ветром. И голос её, сухой, как прошлогодняя солома, разносился по округе:
— Гоп, гоп, гоп! Быстрей скачу, тороплюсь, к Элике хочу!

Добралась она до землянки. Постучала — звук был такой, будто сухая кость ударилась о дерево.
— Кильтяй Мэргэн дома? — спросила она, и в голосе её слышался голод, который не утолить ни хлебом, ни чистой родниковой водой.
— Брата нет, — ответила Элике, и голос её был слаб, как дыхание утреннего тумана над рекой.
— А лук и стрелы он с собой взял?
— Взял, бабушка. На охоту ушёл.
— Пустишь ли ты меня, сироту, погреться? — прошамкала старуха, принюхиваясь к воздуху, в котором уже пахло не уютом, а бедой.

Элике, чьё сердце было чистым, как горный родник, открыла дверь. И с того дня в дом вошла тень. Старуха приходила каждый день, и с каждым её визитом Элике становилась всё прозрачнее, словно тающий весенний снег. Жизнь уходила из неё, как вода из дырявого кувшина.

Кильтяй Мэргэн, зоркий охотник, первым заметил неладное. Он видел, как побледнели щёки сестры, как погас в её глазах свет, словно звёзды за облаками. И тогда Элике, плача, рассказала всё: и про кошку, которую ударила в гневе, и про погасший очаг, и про ту проклятую избушку в чаще, где живут лишь тени.

Услышав это, Кильтяй Мэргэн не просто разгневался — в нём закипела ярость, подобная весеннему половодью, когда лёд ломается с грохотом и мощью. Он схватил свой верный лук и шагнул в лес. Он искал убыр, как ищут волка, задравшего отару, но лес молчал, скрывая зло в своих глубоких складках.

Вернувшись ни с чем, он заглянул в окно землянки и замер. Там, на скамье, сгорбившись, сидела та, чьё имя страшно произносить. Она присосалась к голове сестры, и тонкая струйка крови текла по шее Элике. У Кильтяй Мэргэна дрогнуло сердце, но рука осталась твёрдой, как земля, на которой стоят наши горы.

Свист стрелы был подобен крику ястреба. Она вонзилась в спину старухи, и та взвыла так, что горы содрогнулись. Убыр обернулась — глаза её горели багровым огнём, в котором плясали черти, а когти тянулись к горлу брата. Но Кильтяй Мэргэн не отступил. Вторая стрела, пущенная с гневом и молитвой, нашла сердце чудовища.

Старуха с рёвом, от которого осыпалась листва, бросилась прочь в чащу и сгинула, словно её никогда и не было. А в землянке снова стало тихо. Лишь сердце Элике забилось ровнее, да в очаге, словно в знак согласия, весело треснул уголёк.

Тётушка замолчала. Теперь уже окончательно. Мы замерли, боясь даже вздохнуть: казалось, нарушь мы тишину — и она рассыплется, как пересушенная на солнце глина. За окном не просто шумел дождь, а творилось что-то недоброе: капли с остервенением бились в стекло, и чудилось, будто это когти убыр скребутся в раму, выпрашивая крошку нашего тепла.

Тётушка не спеша поднялась. Поправила платок, от которого пахло сухим чабрецом, и подошла к печи. Кочерга звякнула о чугун — звук этот был таким будничным и уютным, что страх сразу съёжился и забился в самый дальний угол. Она ворохнула угли, и пламя, словно проснувшись, озарило комнату густым медовым золотом. Тени, до этого наглые и длинные, разом отступили, попрятались под стол и кровати.

— Ну вот и всё, баласага, ***— сказала она, выпрямляясь. — Пока в доме горит огонь, а сердце хранит память о добре, никакая убырь не переступит порог. А если постучит — не открывайте. Мало ли кто бродит по полям, когда люди забывают о милосердии?

Она замолчала, вглядываясь в окно. Тьма за стеклом окончательно поглотила тополя, старый забор и, казалось, сами наши мысли.

— Помните: отвага — это не дар извне. Это то, что человек приносит в мир сам. Она живёт в вас, как дыхание. Берегите её. — Тётушка помолчала и чуть тише добавила: — Человек должен оставаться человеком, даже когда сумерки сгущаются до черноты. В этом наша сила и в этом наш свет...

Она обернулась, и в её глазах на мгновение промелькнула привычная строгость:

— А теперь хватит глаза таращить — марш спать, пока я не рассердилась.

Той ночью, когда луна запуталась в ветвях тополей, а ветер завывал на все голоса, будто старый пёс, потерявший хозяина, нам чудилось, что в темноте шевелится что-то холодное и голодное. Мы жались друг к другу, кутаясь в одеяла, как перепуганные цыплята. А когда сон начал одолевать, в тишине, нарушаемой лишь мерным дыханием, мне вдруг померещилось: за дверью — тихий, едва уловимый шорох. Будто кто-то осторожно, костяным пальцем, провёл по дереву...

Я не хотела бояться, но страх всё равно пробрался под горло — колючий, ледяной, он сковывал дыхание, словно пытаясь вытянуть из меня жизнь. Я подтянула колени к груди и уткнулась лбом в сгиб локтя.

«Ничего, — шептала я про себя. — Ночь просто длинная. Она обязательно кончится».

Тётушка сказала, страх питается нашим вниманием, а если его не слушать — он слабеет. Я даже улыбнулась в темноту, совсем чуть-чуть, чтобы страх понял: я не сдамся. Скоро сон придёт на цыпочках, укроет меня, и морок рассыплется, как сухие листья. А утром встанет солнце, мир станет светлым и обычным — и это самое главное.







*бавай — дядя, дед (перевод с башкирского)

** Борон-борон заманда — в давние времена

***баласага — дети



Фотография сделанная мной