Доктор Галанкин

Иногда интересно спросить себя: какое место в родном городе для тебя самое любимое?
Для меня, коренной москвички, при том, что любимых мест много, самым важным и дорогим оказывается Большая Серпуховская улица, место, где прошло двадцать с лишним лет, которые я прожила там вместе с семьей родителей.
И вот я заехала туда, чтобы навестить младшего племянника: он живет в нашей старой квартире вместе со своей семьей.
Вышла из метро, и ду к нашему старому дому. Поровнялась с Институтом имени Вишневского, огромной больницей, и невольно остановилась рядом с главным входом туда. Заходить не собиралась. Просто вспомнился один человек, доктор Галанкин. Он никогда не лечил меня или кого-то из моих близких. Меня соединило с ним другое: английский язык, моя профессия.
То время, шестидесятые годы, было очень своеобразным: каждый день из России эмигрировало много моих соотечественников. Я преподавала английский уже несколько лет. Зарабатывала не только официальной учительской работой, но и частными уроками, которые были для меня не менее важными, потому что давали значительные средства к существованию.
И как-то позвонил незнакомый человек, спросила, я ли с ним говорю, а потом сказал, что его зовут Николай Иванович Галанкин, он врач Института имени Вишневского, ему очень важно знать английский язык, меня как преподавателя высоко оценил кто-то из его знакомых и дал мой телефон. Мы договорились, куда именно я должна подойти в Институте Вишневского, он подойдет к этому месту, и мы пройдем к его кабинету.
Всё получилось нормально. Его рабочий кабинет оказался крошечной комнаткой. Столик, стул, еще один стул для посетителей и маленький застекленный шкаф. он предложил мне присесть, достал какой-то учебник английского языка и стал читать по моей просьбе тот текст, который был ему знаком. Я, конечно, слушала очень внимательно, но меня поразило его очень плохое, почти деревенское произношение. А когда через пару минут я задала ему три простейших вопроса: Как его зовут? Кто он по профессии? Где работает? – выяснилось, что он не может ответить ни на один из них. Поняла, что урок будет очень трудным, но мне ни на минуту не пришло в голову отказать ему. Попросила, чтобы его машинистка распечатала тексты для наших уроков, мы договорились о ближайшей встрече и на этом я ушла.
Урок оказался необычайно трудным. Доктор приходил на занятия очень уставшим, с измученным лицом, но тут же встряхивался, и мы начинали занятие. Я прочитывала ему текст вслух. Магнитофона у нег не было, да и были ли они тогда, в 1966 или 1967 году, я не помню. Он с трудом читал текст вслух, искажал чуть ли не каждое слово. Потом переводил. Новые для себя слова он выписывал на листок бумаги. Прочитывал их вслух по нескольку раз и таким образом запоминал. На первых двух уроках мы ничего больше сделать не могли. Уходил он совершенно измученным. Потом уроки пошли чуточку лучше. Мне тогда было двадцать семь лет, рабочий стаж совсем небольшим, но я умела обучить любого человека, ребенка лет с четырех и взрослого любого возраста. Доктор был доволен. Начинал хоть что-то понимать. Благодарил за мое терпение. Мне удалось научить его отвечать на самые простенькие вопросы.
Забыла сказать хотя бы несколько слов о его внешнем облике. Человек среднего возраста, около пятидесяти лет, всегда усталый и очень озабоченный своими рабочими делами. Уроки шли крайне трудно, я уставала на них больше, чем на любых других, но всячески прятала свои чувства и говорила ему только хорошие слова. А он вдруг мог сказать, что недавно побывал н а каком-то собрании или встрече медиков, среди которых были иностранцы, он мог что-то понять в их английском языке и сам сказать несколько слов. Всё было неплохо. Брала я за эти уроки копейки, как со всех, и хотя он два-три раза предлагал мне удвоить сумму, я категорически отказывалась, мне было очень неудобно.
Я понимала, что жизнь у доктора Галанкина была необычайно трудной. Но самое главное об этом поняла, лишь когда мы прозанимались уже пару месяцев. И  вот как это получилось.
После нашего урока доктор вдруг сказал: «Хотите, я покажу вам своих пациентов?» Конечно, я согласилась. Мы спустились в какое-то полуподвальное помещение. Там кругом стояли медицинские каталки, на них лежали дети, укрытые простынями. Их лица были измученными. Около некоторых каталок стояли родители, кое-кто из них вытирал слезы. Нетрудно было понять, что их дети очень тяжело больны. Доктор подходил к каждому человеку, и те будто хотели поцеловать его руки. он говорил какие-то важные слова. Оии были очень благодарны. Казалось, что хотя поцеловать его руки.
Потом мы с ним пошли к выходу. Краем глаза я увидела, что санитары вывозят из отделения каталки, где лица детей не были видны. Над закрытой головкой каждого такого ребенка был завязан узел из концов простыни.  Сразу становилось ясно, что это умершие дети. Доктор, заметив мою реакцию, сказал: «Ну, что, Аталечка Семеновна,  понимаете, какие страшные беды бывают у людей? Эти дети умерли от порока сердца и других заболеваний, которым ни я, ни кто-то из моих коллег не смогли помочь».
Мы поднялись на первый этаж, попрощались, и я пошла к своим, то есть домой. Меня не отпускал вид его лица.  Он был потрясен, очень расстроен и, как мне показалось, не мог простить себе, что не сумел вылечить этих детей. Не могу не сказать о своем состоянии: это страшное зрелище запомнилось мне навсегда.
Помню, что тогда много говорили о том, что наконец наши врачи научились делать детям операции на сердце. Я, человек далекий от медицины, хотя сама в детстве много и страшно болела, не догадывалась о том, что одним из врачей, кто делал эти операции, как раз и был знаменитый доктор Галанкин.
Наши занятия продолжались. Но потом вдруг неожиданно оборвались. Я не звонила Галанкину – и потому, что у меня не было его рабочего и тем более домашнего телефонов, и  потому, что понимала: если он не звонит, значит, у него есть на это очень важные причины.
Потом он позвонил и сказал, что пока прерываем занятия, у нег слишком много работы. Некоторое время спустя я позвонила тому человеку, который когда-то просил меня заниматься с доктором Галанкиным английским языком. Оказалось, что Николай Иванович сам очень тяжело заболел, перенес какую-то тяжелую операцию, так что неизвестно, сможет ли вернуться к занятиям. Передал мне от него привет и сказал несколько слов благодарности. Какое-то время спустя узнала. что доктор Галанкин перенес два тяжелейших инфаркта, пока научился делать детям операции на сердце. Спустя некоторое время я узнала. что он умер. Очень, очень переживала. До сих пор помню, каким измученным он выглядел в тот день, когда сводил меня в то отделение в полуподвале, где лежали прооперированные дети и рядом стояли  их несчастные родители.
Если бы меня спросили, что я думаю о докторе Галанкине, ответила бы примерно так: это был потрясающий человек, который фактически жизнь отдал за здоровье и жизнь детей. Добрейший человек, не считавшийся ни с чем, когда надо было спасать детей.
Закончить эти размышления мне хотелось бы замечательной фразой знаменитого советского писателя Даниила Гранина:
«ДОБРОТА – САМОЕ ГЛАВНОЕ ОТ ЧЕЛОВЕКА. ВСЁ ОСТАЛЬНОЕ ИМЕЕТ ГОРАЗДО МЕНЬШЕЕ ЗНАЧЕНИЕ».