Montana. ru социально-мистич. трагикомедия

***** MONTANA.RU****** экспериментальная литература*****



Если хотя бы один из завсегдатаев маршрутки, что ежедневно катится по выбоинам отечественной глубинки, чаще обращал внимание на мелочи, он бы понял: одно место в салоне никогда не бывает свободным.

— Вечно здесь рухлядь валяется, — сказал бы он в давке, усердно работая локтями.


Корзина старушки, рюкзак путника, только что купленная мебель или техника — грязноватый пятачок в углу опять занят. Не так давно предусмотрительный водитель скрутил двухместное сиденье.

— Пусть влезет чуть больше народу, — решил предприимчивый извозчик.

Однако на сей квадратный метр не ступает нога рядового пассажира.

Дух автобуса незаметно парит на этом клочке, среди стройных рядов обитателей, которые постоянно сменяют друг друга, входят и выходят…

И это неспроста.

В одно непростое по меркам современных историков время германизации населения Силезии жил один воинственный философ. Когда деспотичный король по имени Карл распространял по белому свету «онемечивание», наш тайный лидер сопротивления угодил в опалу и был скоропостижно сожжён. Кучка пепла полетела по мостовой.

— Я что, в аду? — забеспокоился Иннократ, обозревая окружающую темноту.

Голос из ниоткуда ответил:

— Слушай, мятущаяся душа. Ты попала в одно из подпространств, где калибруется путь земного развития. Для построения альтернативных реальностей тебе выпала особая миссия.

Возникла тягостная пауза. Мертвец сглотнул несуществующую слюну.

— Наши магистры возжелали изучить одну аномалию с помощью таких скорбных душ, вроде тебя.

Иннократ, едва оказавшись перед высшим судьёй, не успел и слова сказать, как был отправлен в одну социальную модель поднимающейся с колен России времён начала миллениальной эпохи, в 2000-е годы.

Дух провинциального маршрутного автобуса не обращал на себя внимания, но видел всё и собирал информацию. Будучи известным, но непризнанным поэтом, Иннократ излагал мысли стихами. Царапание гвоздём по обшивке ветхого салона дополняло живописный «наскальный» пейзаж.

— Я не забуду ничего и отчитаюсь как следует. Уж очень хочется получить достойное перерождение, — сходу решил Иннократ.

Творчество такого рода в общественном транспорте никого не удивляло. Привычка портить общественное имущество тянулась ещё с советских времён: рисунки и текста обрамляли подъезды многоэтажек, лавочки, стены панельных коробок.

Позже нашёлся один внимательный товарищ, который разглядел в начертанных символах систему. А как это было на самом деле, без прикрас, читатель узнает дальше.
---
Серое зимнее небо, слякоть, 5:30 утра.

Невыспавшийся водитель, гастарбайтер Равшан, что с четвёртой попытки заводит двигатель автобуса с номером П013ЕЦ, подъезжает к первой остановке.

Толпа, топча грязными сапогами, хлынула в салон, и наш герой истошно с кавказским акцентом орёт:

— За проэзд пэредаём!

— Какая ж нынче хреновая зима — ни снега нормального, ни морозов, — думает мужчина, с виду лет 20–50, с такими мешками под глазами, что не каждому грузчику под силу было бы их таскать.

Размышляет о вечном:

— Для чего человек рождается? Чтобы вот так ездить по утрам? Отстаивать своё вертикальное положение?

Он отвлекается на соседствующую бабку, передающую за проезд уже второй раз за последнюю минуту.

— Мужчина, сдачу верните! — возопила едва обилеченная бабка.

Выставив локти, сия фурия вскоре пошла на таран. Сминая перед собою массу стоящих пассажиров, она широким бедром задевает пакет нашего героя — ручки обрываются, груз падает на пол, слышится звон стеклотары, а по салону уже разносится запах разбитых надежд...

— Фи-и-и-и! — скорчила моську молоденькая студентка, заскочив в консервную железячку под названием автобус...

Иннократ наблюдает мелькающие картины автобусных баталий и тихо себе скребёт по стене первую заметку:


Ранним утром народ, пихаясь, взвывает,

Но в автобусе тесно — дух не пропихнуть.

Ливнем ярости дьявола тень завывает,

Ах, как тягостен будет нелёгкий тот путь.

---

Входит дед, оборванный и грязный, с пакетом, из которого торчат горла бутылок. То ли с помойки, то ли привет из прошлого. В руках у старого бомжа пакет со стеклотарой и смятыми жестянками. Он оборачивается и негромко, по-стариковски, произносит:

— Ну как, привыкаешь? Здесь довольно шумно, но тепло.

Удивлённый призрак отвечает:

— Ты что это, видишь меня? Этого не может быть?

— А ты как думал, надписи сами по себе не появляются, я-то бывалый. Давным-давно служил в КГБ. Пока Союз не распался. Тогда многих попёрли.

Иннократ прошептал:

— Тихо, я на задании. Пожалуйста.

Дед поправляет съехавшую набекрень лыжную шапочку с надписью «Спорт» и бормочет в ответ:

— Не сцы, болезный, не выдам. Стих хороший оставь, вечером загляну, почитаю. — Садится в противоположный угол и тут же задрёмывает.

— Странный персонаж, не так прост, как кажется, — думает местечковый дух.

Бабка, увлёкшаяся борьбой с народными массами, проехав свою остановку, истошно ревёт:

— Остановите. Мне в поликлинику нада!

Автобус медленно ползёт к обочине.

---

Следуя требовательному окрику водителя о необходимости платить, зашедший на следующей остановке щуплый очкарик-студент протягивает пластиковую карту.

— Нэ читает! — студента передёрнуло. Дважды.

Не читалась и вторая кредитка, и третья.

— Неужели я опять опоздаю на пару? — страх перед лектором сильнее, чем ужас средневекового еретика перед раскалённым железом.

Худой кроссовок впитал вонючую жижу с пола и чавкнул. Парень напоследок густо обдаёт звонким чихом салон.

С самой низины, в рассветной мгле,

Грешников воз собирается в строй.

И на маршрут — в микроскопа стекле,

В вечный фильтров отправляются вой.



— Апчхи! — вот ихние клики звонкие,

Члены совета в спешке зудят.

Круг над орбитой — вы птицы тонкие,

Те, что похожи так на гремленят.


— Каких ещё гремленят? — спросил себя Иннократ. Прочитал и усмехнулся.


— Странные дела творятся тут. Один негатив, — размышлял бесплотный дух.


Вспоминая свою родную Силезию, купающуюся в лучах заходящего солнца.

На миг ему пригрезилось, что пахло не бензином, а свежим и ароматным коровьим навозом.


Там было тихо и спокойно, а здесь — одна суета. Но долг никуда не денется.

---

Тем временем теснота в чреве Пазика достигла своего апогея!

Неприметной наружности вор-карманник залез очередной бабуле в сумку. Он обнаружил в кошельке лишь 35 рублей, фотку деда и советский значок с золочёным тиснением «Мир, труд, май!». Ему стало совестно и палиться боязно...


Вор оглянулся вдруг, замер, взгляд скользнул по изношенной одежде старушки.

Она крестится быстро, чтоб Божий свет помог ему избавиться от клептомании Божий.

Из толпы шепчут:

— Что творится? —

Осаждённые неудобствами сограждане смущённо жмутся друг к другу, щебечут извинения...

— По нам психушка плачет, — произносит кто-то, но его облик теряется в очередной волне давки.


В этот самый миг открылась дверь, прищемив ногу ковыляющему к выходу пенсионеру. Старик неожиданно громко выматерился языком деревенского извозчика.

— Эй, тише вы там! — Равшану только что поступил вызов на телефон, водила добавил: — За дорогой следить надо, не за вами.

Дверь распахнулась, впуская осенний холод.

По ступенькам в салон влетел огромный пёс. Лохматый монстр тащил за собой тщедушную хозяйку, что не поспевала. Он распушил мокрую шерсть и пронзительно отряхнулся. Грязные брызги разлетелись во все стороны.

Одеяния толпы превратились в хлам.


— Вот они, диаволы, — взял на заметку Иннократ. — Хорошо, что на меня собачья магия не действует.

— Бойся этого бомжа. Он злой, — прозвучало в голове Иннократа.


Наш дух на мгновение оторопел.


— Телепатический пёс. Дела… Только этого не хватало для отчёта.

---

Оборванный дед медленно поднялся, будто старый зверь, опираясь на пакет с барахлом.

— Его глаза другие. Он нападёт, — понимает Иннократ; собака заскулила, мотая хозяйку из стороны в сторону поводковыми «поклёвками».

Пока зрители отвлечены, рука духа чертит новые знаки:


Автобус, автобус — дай нам укрыться,

Во чреве твоём, где скопилось животное

В центре эмоций, но пусть возродится

Материя духа под маркой «свободное».

Томили и душу, и совесть очами,

Без блеска, что солнце твоё благовечное;

Ни жестом, ни словом, ни храма свечами

Отринуть не сможет никто человечное.

Правды... Бесплотное море.


Очи бомжа тускнеют, затягиваются белизной. Очередная остановка.

Равшан хлопает водительской дверью. С кипящим негодованием и национальными ругательствами он споро перемещается в салон.

С едва вошедшим тощим соплеменником — кондуктором они утихомиривают бунтовщиков и обилечивают недавно вошедших.

— Кто это писал? Увижу — штраф, тысяча денег платить будет! — рявкнул главный на маршруте.

Тексты оказались ровными и красивыми, поэтому он вскоре успокоился.

— Где дед с бутылками? Куда он исчез? — задумался увлёкшийся в моменте происходившим Иннократ, провожая взглядом необычную собаку.

---

Возвращаясь поздно вечером с каторги магазина «Пятёрочка», две продавщицы у самой печки обсуждали, есть ли жизнь на кассе.
— «Маша, ты представляешь, меня опять покупатель обманул. Пробил два протеиновых батончика и шоколадные медали. Вышел к дверям и поскользнулся. Из пуховика посыпались ворованные бутылки. Одна разбилась, но ещё три этот гад умыкнул», — жаловалась кассирша.

Та отвечала, махнув рукой:
— «И не говори, Оля, не докажешь. Китайские камеры ничего, кроме силуэта, не показывают. Разбираться не будут, недостачу всё равно на нас спишут».
Иннократ беззвучно вздохнул и переключился на соседние кресла.

Напротив продавщиц двое подростков-курьеров пытаются умостить на коленях объёмные жёлтые сумки.
Автобус прёт по кочкам, кассирши подпрыгивают, короба потряхивает.

— «Прикинь, Влад! С утра мотаюсь по трём районам, а от заказчиков одни жалобы. Если бы сборщики не обвешивали, не клали в пакеты гниль — может, и заработал бы», — с раздражением в голосе произнёс ближний парень.
— «А я вот к богачам на вечеринку залетел! Мало того, что чаевые оставили, так накормили, напоили меня. А хозяйка и спать потом с собою уложила. Прикинь?» — хвалился сосед по платформе.

Им снится, может, красота стихий,
В реале очи гложет древний змий,
И где-то на распутье, в душном перекрёстке,
Два мира, две судьбы встречаются, как тёзки.

Призрак же писал свою балладу, пытаясь понять нравы этих времён.
— «Змий тот же самый, базары разные», — думает он.

Вечер. Парк. Автобус на приколе.

Усталый Равшан подметает салон, приговаривая:

— Какие же свиньи, весь пол загадили!

Он обернулся и замер. По стене, прямо на глазах, невидимая рука выводила буквы:

От батончика «Марс» шоколадного,

С пола взята в салоне автобуса.

Та обёртка и вида неладного,

Не имеет объёма пусть глобуса,

Но история не беспечная.

Кто её обронил нечаянно?

Круговерть миром правит вечная,

Благо редкое получаемо.

И мелодия, хруст непонятная,

Проездная бумажка бесплатная.


Схватившись за голову, наш горец завыл:

— Аяяй, совсем заработался, понимаешь! — и обратился к кондуктору, в прошлом соседу по аулу.

— В отпуск пора, на родину, — ответил тот, ковыряясь в носу, и добавил:

— А стихи оставь, гордиться будем, показывать. Обычно в транспорте три буквы пишут, а тут — о высоком!

---

Одинокая тёмная ночь прошла в терзаниях. Иннократ, запертый в холодной коробке из краски и металла, вспоминал прошлую жизнь. Он так и не понял, где ему больше хотелось бы находиться.

Ранним утром начался очередной злободневный рейс. Замёрзшие прохожие на приближающейся остановке вглядывались вдаль и молились, чтобы скорее согреться в тёплом нутре «ПАЗика».


Остановка — пристанище страждущих,

Что в томительном ожидании

Коротают минуты и жаждущих

Нивелировать опоздание.

Зрят они на табло электронное,

Весьма склонное их обманывать,

В приложение телефонное,

В горизонт, лишь бы время скрадывать.

Как второго желают пришествия,

Как подарочка провидения,

Как парада на площади шествие,

Автопрома приезда творения.

О, автобус, приди поскорей,

Моё сердце прибытьем согрей!


— Какие электронные табло, какие приложения? — испугался собственной мысли призрак. — Временное расслоение? Никак.

Орда хоккеистов тут же, орудуя мощными плечами, прорвалась сквозь гармошку дверей в тёплый оазис салона. Нечленораздельный шум наполнил пространство. Невольные взмахи клюшек раздражали соседей. Рядом проезжал солидный джентльмен в бежевом одеянии, вероятно, индус по национальности.

Иннократ почувствовал, что его мысли ускоряются, и его понесло:


Индус наш работал всю жизнь в индустрии

Тяжёлой. Наверное, в Индии автомобили

Не дёшевы. Вот и гостит он в России,

Не ведая местной подноготной стихии.

Намяли индусу бока хоккеисты в салоне,

Бабули в салоне ногою туфлю отдавили,

Послала по матери пьяная рвань в балахоне,

И шкурку банана в карман невзначай подложили.

И даже мне стыдно сказать — факт к тому,

Что чей-то бульдог на штанину мочился ему.


Хоккеисты покинули пределы автобуса, щедро расплатившись с довольным Равшаном.

Зашла женщина, спешащая к родственнику в больницу. Она везла апельсины в старенькой сумочке.

Иннократ задрожал.

— Я вижу наперёд то, что произойдёт, — прошептал он.

И записал, не дожидаясь событий. Всё с точностью совпало.


Апельсины в скоромной котомке,

Той, что сеточкой, впрочем, зовут,

Держит баба — у входа, в сторонке,

Килькой в бочке в автобусе жмут.



Сколь жестока, тупа, беспощадна,

Бессердечная злая лавина,

Да и сумка была та неладна —

На салона полу апельсины.



Топчут ноги — сок брызжет, что стерва,

Все сырые у люда штанины,

Платья, туфли — звук бабьего рёва,

Аромат — не простят апельсины.


Женщина смотрела на пол, словно её ограбили. Дух хотел отвернуть голову, но у него не получалось.

---

— Представь, она хвастает, — сказал ему шпанского вида крепыш, явно накачанный чем-то запрещённым, — что троих уродов вышибла нынче со своего рейса. А я уже пять остановок безбилетным спокойно катаюсь, и хоть бы хны.

Дух уже ничему не удивлялся.

— Иннократ, это ты, что ли, тут смотрящим? — не унимался парень, похожий на кого-то до дрожи знакомого.

— Тот бомж! — вспыхнуло в сознании. — Та же улыбка, те же глаза, тот же темп речи. Тело другое.

— Опа-опа! Зелёная ограда! — изрядно выпивший мужик орал у стойки Равшана, отвлекая пассажиров и водителя. Нацепив наушники, тип не мог соразмерить силу голоса с обстановкой. Грязными сапожищами нарушитель спокойствия бил в пол, вызывая вокруг себя нарастающий пчелиный гул.

Бомж-крепыш достал из-за пазухи странный сосуд. Иннократа стало нестерпимо затягивать внутрь той чёрной колбы.

— Сейчас ты прекратишь своё существование, — крепкий бомж-демон высунул раздвоенный змеиный язык, полыхающий жаждою насыщения.

Сзади нависла массивная дама, что в последний миг спасла ситуацию.

Она, по внешнему виду способная одним ударом перешибить любого атлета, зычным басом выгоняет воздух из груди, ревёт:

— Парень, покажи билет! Ты, заяц, опять пересел?

Язык втянулся, «лампа Аладдина» исчезла. Демон мгновенно прикинулся обычным пьяным мужиком. Початая бутыль мирно покоилась рядом.

— Святая длань господа в обличии контролёра! — успел осознать Иннократ, ринувшийся на помощь очередному несчастному.

---

Безбилетник заученно мажется,

Контролёра «мастит» он речами:

Мол, талон потерялся, кажется,

А я слишком стал слаб уж очами.

Передал сквозь толпу свою карточку,

И гуляла она, будто в поле чистом,

Без билета вернулась сбербанка «ласточка»,

Повествует «залётный» в запале речистом.

— Ах, я сел, увы, не на нужный номер,

И в кармане моём дыра в два пальца.

Как сокол я гол, и бес хвост, словно бобер, —

Отпустите, простите, жалейте «зайца»!!..


Не успев прочитать уже материализовавшуюся надпись, дух понял, в чём фокус. Три гопника, подсевшие с самого криминального района города, уже пихали худосочного помощника Равшана под дых, приговаривая:

— Покупай наши билеты и спокойно поедешь дальше. Вчера наш кореш у тебя брал — сегодня твоя очередь. — Один из троицы достал из кармана фото девушки, попавшего впросак, и, покрутив перед носом, сказал: — У нас много таких картинок.

То, чего произойти не могло, всё же случилось.

Иннократ изо всех немалых призрачных сил толкнул форточку — свежий ветер ударил в лицо. Возник гул.

В открытый проём влетел огромный шершень и впился прямо в глаз лидера.

— Спасите! — нелюдским голосом проорал тот, позабыв про наезд на кондуктора.

Массивная тётенька-контролёрша обернулась и всею массою попёрла на нарушителей, приговаривая:

— Вон отсюда, сволочи безбилетные, мародёры! У меня муж в Афгане служил. Позовёт своих друзей — тогда не только в автобус, в ад не пустят!

Увесистая сумка мадам плотно охаживала неповреждённых пчелиным гигантом братков.

— Есть и на этом маршруте что-то справедливое, — выдохнул дух.

И тут же обомлел от увиденного.

Все пассажиры застыли у стен, водя пальцами по свежим царапинам.

А под сиденьем Равшана — тот самый полиэтилен, набитый стеклотарой.

На дне пакета всё быстрее мигала красная лампочка. Её тусклый свет играл на зелёных и коричневых стёклах.

— Бомба! — сразу понял Иннократ.

---

Наш автобус — как лодка в стремнине, волнения,

В шумном марше обвалом обрыва качается.

Злобный дьявол наводку кладёт под сидения,

Смерть, что только его никогда не касается.


Времени на раздумья не оставалось. Лампочка подсветила таймер: 00:03.

Иннократ ринулся в пакет и, вспомнив всю доброту ни в чём не виноватых людей, объял своей сутью адов плод. Открытый космос приветствовал его бег вне материи, вне пространства.

В салоне автобуса стихло. Пахло палёной бумагой, топлёным воском и умиротворением. И вот уже последние пассажиры благополучно добрались до своих остановок.

На следующий день Равшан с напарником полетели на крылатом самолёте в месячный отпуск — в прекрасные просторы горного Кавказа.

Автобус с номером П013ЕЦ вскоре списали в утиль. Горожане понемногу распилили его на сувениры, прельстившись на воодушевляющими строками.

В следующей жизни Иннократ стал гордым морским корсаром.

Следующие несколько слов охарактеризуют его бесконечный, но вполне заслуженный жизненный цикл:


У мыса проплывая неизвестного,

Под шторма рёв, под скрипы такелажа,

Отчаянно дрейфуя в водах местных

Форт обходя, минуя абордажи,

Не избежала шхуна столь неравного

Сраженья: превозмочь шанса единого

И не было — приказа лишь противоправного

Ослушаться нельзя. За честь старинного

Морского флота пушки бьют отчаянно,

На расстоянье выстрела ружейного,

И с умыслом, а вовсе не нечаянно,

Командой в смертный бой, и до последнего.

Трёхпалубный линейный флагман больше втрое,

А из команды шхуны живы только двое —

Все остальные — кто зарублен, кто застрелен,

А капитан, упрямый, словно мерин,

Он ранен, но ползёт и погреб подрывает

Пороховой, и целый мир взлетает.

Враги командой всей пошли на абордаж,

Остался только миг — взлетает экипаж,

На части рвётся мир, а души моряков

Рождаются в ином, прекрасном измеренье,

Там нет ни капли зла, и соткан мир из снов,

Таких, каких кто хочет — просто изумленье.

Плывёт один корабль по небесам-волнам,

Он бесподобен, дерзок и отчаян,

На борт его взойти да будет честь и нам,

Но вот когда? — вопрос, любой исход случаен.