Субботин 7

Переговоры Павла и Алимпия с Амвросием о занятии Белокриницкой кафедры
В возобновленных беседах с Амвросием Павел старался доказать, что не только догматы веры и церковные таинства, но и древлеотеческие предания и обряды содержатся старообрядцами в неизменной точности. Амвросий выслушал его со всем вниманием и нашел, что ничего противного православию в учении старообрядцев, как изложил его Павел, действительно не находится, за исключением некоторых обрядов. „Я вижу, – ответил он, – что староверческая церковь с греческою во всем согласна, кроме только перстосложения для крестного знамения; а почитанием осьмиконечного креста старообрядцы не отличаются от греков, ибо и греки почитают крест сей, как истинный крест Христов, таковым же признавая и крест четырехконечный; брадобритие же, табак и прочее не одобряет и греческая церковь, как что-либо законное, а только не со всею строгостью преследует их употребление“233. Ответ Амвросия показывал, что и он предполагал совершенное согласие между православием и старообрядчеством, а потому не видел надобности изменять в чем-либо православным обычаям, чтобы сделаться епископом у старообрядцев. Это было, по выражению Павла, большим „легкомыслием“ со стороны Амвросия. Чтобы вразумить его, требовалось в известной степени раскрыть ему действительные отношения между глаголемым старообрядчеством и православною церковью. Однажды, как мы видели, потерпев уже неудачу на этом самом пункте, инок Павел признал за лучшее, вместо устной беседы, в которой легко может быть допущено резкое, неосторожное слово, объясниться с Амвросием письменно, – „на бумаге представить ему возражения против его легкомыслия“. Он действительно написал, нарочито для Амвросия, сочинение, в котором доказывал, что есть великое различие между так намываемыми старыми и новыми обрядами, и что решившись быть епископом у старообрядцев, Амвросий должен будет непременно оставить обряды церкви греческой, как „не согласующие святоотеческим преданиям“, и во всем подчиниться существующим у старообрядцев „древлецерковным“ обычаям: „написали ему и то, чтоб он не смущенно, но правою совестью вступил в нашу церковь, и во един дух соединился с нами совершенно по Бозе; таким образом необходимо он должен будет по прибытии к нашей церкви первее всего действия принять себе отца духовного из наших священников, по закону христианскому, вручась ему во всем душевно, и что духовник предлагать будет необходимое в присоединении церковном, согласно правилам святых отец, то исполнить должен без всякого прекословия“234. Чтобы выразуметь вполне сокровенный смысл этого хитро составленного произведения, необходимо было иметь обстоятельные сведения о русском расколе и его отношениях к церкви: тогда только мог бы Амвросий понять, что значит это отречение от новых якобы обрядов и это вступление в старообрядческую церковь, о каком духовнике из „наших священников“ идет здесь речь, и что такое будет предлагать этот духовник, как необходимое в присоединении церковном. Если бы Амвросий действительно имел надлежащее понятие о расколе, если бы знал он, что вместе с содержимыми православною церковью обрядами должен будет отречься от самой церкви православной и вступить в общество, осужденное соборами и состоящее под церковною анафемой, что от него требуют принять духовником лицо, по каноническим правилам повинное извержению из сана, и что, наконец, этим духовником он будет подвергнут известному чиноприятию, как приходящий от ереси, – если бы все это митрополит Амвросий мог уразуметь из Павлова сочинения, по всей вероятности, он еще остановился бы во-время, не допустил бы себя до преступления – сделаться раскольническим епископом. Но в сочинении этом для незнакомого с расколом не содержалось ничего особенно страшного, не говорилось ни о каких церковных проклятиях, „наши“ священники даже не названы и „бегствующими“, ни о каких „чиноприятиях от ереси приходящим“ не было и помину... Речь шла, по-видимому, только о предпочтительности именуемых старых обрядов пред новыми, и о том, что будущий епископ старообрядцев должен исключительно держаться первых, – вообще „правою совестию вступить в старообрядческую церковь“ и в свидетельство того „принять себе отца духовного“. Как истый почитатель чинов и обрядов греко-восточной церкви, в которой родился и воспитан, митрополит Амвросий ни в это время и никогда после, несмотря на все „доводы“ инока Павла, не изменял своему убеждению, что эти чины и обряды несомненно правильны, совершенны и вполне согласны древлецерковным преданиям; но, с другой стороны, и в обрядах, которые предлагалось ему принять, не находил он также ничего противного православной вере, а исключительное к ним уважение старообрядцев, доходящее до порицания употребляемых церковью обрядов, объяснял недостатком у них просвещения и ложно направленною религиозностью. И потому принятие этих, не противных православию, именуемых старыми, обрядов, ради снисхождения к немощи старообрядцев, при неизменном с своей стороны уважении к обрядам церкви греко-восточной, тем паче без всякой измены православному учению сей церкви, Амвросий не признавал каким-либо тяжким грехом, а затем не находил уже противным совести и то, если, вступая в общество, которое в сущности почитал православным, не смотря на употребляемые в нем иные обряды и на существующее ради этих обрядов несогласие с греко-восточною церковью, примет себе и духовного отца из старообрядческих священников. К таким соображениям, как видно из всех обстоятельств дела, привело Амвросия чтение Павловой записки, – и, по возможности успокоив себя этими соображениями, он решился наконец объявить белокриницким посланникам о своей готовности быть верховным пастырем старообрядцев235. В качестве будущего митрополита старообрядцев, Амвросий потребовал теперь от Павла и Алимпия подробных объяснений относительно ожидающих его условий жизни в Белой-Кринице: ему даны были на этот счет самые удовлетворительные объяснения236.

49. Новые колебания Амвросия. Старания Павла рассеять его сомнения. Амвросий соглашается на занятие Белокриницкой кафедры
Итак, Амвросий, под влиянием Павловых разглагольствий о неповрежденном православии дотоле неизвестного ему старообрядчества, согласился на предложения белокриницких искателей архиерейства. Но внутренний голос все-таки говорил ему, что дело, на которое он решился, не совсем чисто и, во всяком случае, представляет много сомнительного и темного. Особенно смущался он опасением, не составил ли, основываясь на одних только Павловых показаниях, ошибочного понятия о старообрядчестве, не отличается ли оно от православия чем-нибудь более важным и существенным, нежели одни только обряды, и принять старообрядчество, не будет ли значить, именно отречься от православия, о чем он боялся и помыслить. Все это мог бы разъяснить ему только человек, вполне знакомый с расколом и не имеющий, подобно Павлу, каких-либо побуждений изображать раскол в неверном свете. Амвросий очень желал бы посоветоваться именно с таким человеком; но где найти его и как посоветоваться? Всего вернее было бы, конечно, обратиться в этом случае к кому-либо из русских, проживавших в Константинополе, и притом к человеку образованному, на слова которого можно было бы положиться. Но именно от русских и необходимо было хранить дело в величайшей тайне. Ему было известно, что белокриницкие посланники и цареградские их покровители о том и заботились больше всего, чтобы не возбудить своими затеями подозрений со стороны русского консульства, имевшего притом, что было для Амвросия особенно важно, близкие связи с патриархией. Вообще объясняться с кем-нибудь из русских относительно раскола было и трудно и крайне опасно. Обратиться к кому-нибудь из своих собратий – греков было также небезопасно, а главное – совершенно бесполезно: все они о русском расколе знали, конечно, не больше Амвросия. Был, однако, между ними ученый муж, какой-то проповедник и дидаскал при патриаршей кафедре, к богословским и церковно-историческим познаниям которого Амвросий, как видно, питал большое уважение: его-то и решился он как-нибудь искусным образом вызвать на беседу о русских раскольниках, в надежде получить от него точные, верные сведения по этому вопросу. Случай объясниться с этим ученым представился вскоре же после того, как Амвросий, по-видимому, совсем уже решил дело с белокриницкими послами. В Страстную неделю и в Пасху, в то именно время, когда шли переговоры с Павлом, – „во время сватовства“, как выражается этот последний, – Амвросий нередко ходил в патриархию к службам и участвовал вместе с другими архиереями в торжественных патриарших служениях: здесь-то, встречаясь с ученым дидаскалом и заводя с ним беседы, Амвросий „отдаленными разговорами о всех ересях и разных по вселенней верах, подобрался между прочим испытать того проповедника и мудрого учителя, вельми всеми уважаемого, и таким вопросом: что это за люди: липоване, староверы и старообрядцы?“ Дидаскал, по свидетельству Павла, отвечал: „это все одни люди, только по местожительству их разными наименованиями зовутся; но они не еретики, а только в сложении перст во образовании Святыя Троицы меньшим перстом (мизинцем) уменьшают равность Святого Духа, да еще не принимают новописанных икон, а только старые содержат“237. Если так именно отвечал многоученый дидаскал, он, очевидно, не много больше других греков имел понятия о русском расколе238. Однако же ответ его, как ни был слаб и ничтожен, смутил Амвросия. Правда, ученый муж утверждал решительно, что Липоване, старообрядцы и староверы – не еретики; но он же далее, вопреки этому уверению, говорил, что своим перстосложением старообрядцы выражают мысль именно еретическую, „уменьшают равность Святого Духа“,– проповедуют неравенство лиц во Святой Троице. Это замечание о старообрядческом перстосложении, составлявшем, по мнению Амвросия, самое главное отличие старообрядцев от греко-восточных христиан, и возбудило в нем опять сильные сомнения относительно старообрядчества, так что он готов был взять назад данное Павлу и Алимпию согласие на их предложение.

Для устранения этих сомнений инок Павел употребил уже испытанное средство: составил и представил Амвросию новое сочинение, посвященное собственно рассмотрению вопроса о перстосложении для крестного знамения и святительского благословения239. Здесь он, как и следовало ожидать, явился пред Амвросием во всеоружии раскольнической учености, указал все наиболее важные, и готовые и им самим придуманные, свидетельства и „доводы“ в защиту двуперстия с одной стороны, и в опровержение именословного и троеперстного сложения – с другой. Достойно замечания, что Павел потщился представить Амвросию, как греку, свидетельства в защиту двуперстия преимущественно из „источников древлегреческой церкви, от писания греческих святых отец и от греческих икон“. Из мнимо-отеческих свидетельств, он привел: а) известное изречение Петра Дамаскина (которого совершенно несправедливо назвал „священномучеником“), что „два перста и едина рука являет единого Христа во двою естеству и едином составе познаваема“240; б) не менее известное у старообрядцев Феодоритово слово, приписав его решительно „блаженному греческому учителю Феодориту, епископу Кирскому“241; в) свидетельство Максима Грека, и г) не относящееся к делу объяснение Симеона Солунского, что означает архиерейское осенение дикирием и трикирием. Приводя древнегреческие свидетельства от святых икон, Павел ссылался, между прочим, на свои собственные наблюдения: „В греческих и ныне существующих церквах (писал он), в некоторых местах по Сирии, Палестине, Аравии и Египту, и наипаче в самих патриархиях – в Дамаске, Иерусалиме и Египте, мы сами очевидно видели, что на многих иконах, кои древнегреческого писания, у Христа Спасителя благословящая десница имеет перстосложение двутаинственное, а не литерословное. У нас, в Буковине, существуют весьма с давних лет сооруженные каменные церкви, одна в городе Сучаве, где положены мощи святого Великомученика Иоанна, и другая в монастыре Сочавицком, и третья в монастыре Будинском: в этих церквах, не только внутри, но даже снаружи, удивления достойно, по всем стенам, от самого верхнего карниза до карнизу нижнего, написано есть иконное изображение древнего греческого искусства; отличнейше же в монастыре Сочавицком и до днесь стоит в чудесной целости и ясности. В том иконном изображении у Господа Саваофа и у Христа Спасителя благословящие руки, а в рядах в бесчисленном множестве у всех предстоящих святых апостолов, мучеников, святителей и преподобных молящие руки имеют перстосложение одинаковым образом, двутаинственно“242. На основании всех этих якобы несумнительно достоверных свидетельств Павел решительно утверждал, что „во святой древлевосточной церкви ни малейшего даже следу не видно, чтобы было литеросложное, или троеперстное сложение, но только двуперстное, которое и доднесь староверческая церковь не упустительно содержит“. Затем он повторил здесь, приведенные и в „Уставе“ свои обычные, частью из „Поморских Ответов“ заимствованные, доказательства, что якобы троеперстное и именословное перстосложения не только нововводные, но и представляют еще противность древлеправославным догматам веры.

Все представленные Павлом свидетельства и доказательства в защиту двуперстия и в обличение мнимой неправильности троеперстного и именословного перстосложения были в сущности весьма несильны и большею частью лживы; но в своей совокупности они должны были произвести немалое впечатление на человека вовсе незнакомого с делом, не имевшего даже и понятия о раскольнической и противораскольнической литературе, каков был Амвросий. Для него было, во-первых ясно, что старообрядцы не без основания держатся так крепко своего перстосложения; затем, хотя и не имел он возможности проверить и оценить надлежащим образом истинное значение большей части этих оснований, однако же, мог заметить, что некоторые из них действительно имеют силу. Павел, с обычною раскольническою смелостью, указывая Амвросию именно свидетельства древлегреческой церкви, этим самым как бы вызывал его на проверку сих свидетельств. Проверить свидетельство Максима Грека Амвросий, разумеется, не имел возможности, первый раз, конечно, услышав даже о самом Максиме Греке, и потому свидетельство его, так решительно выставленное Павлом, должен был принять на веру. С творениями Блаженного Феодорита Амвросий, надобно полагать, более или менее был знаком; но, во всяком случае, не настолько, чтобы отвергнуть подлинность приписанного ему слова о двуперстии, особенно же когда Павел сделал такие, по-видимому, точные указания, где именно обретается это слово. Что касается третьего свидетеля, Петра Дамаскина, то, к сожалению, Амвросий имел возможность найти в своих источниках подтверждение того, что приведенное Павлом изречение Петра Дамаскина несомненно принадлежит этому писателю, и что даже его следует понимать в том самом смысле, как объяснил Павел. Чтобы сделать такую справку Амвросию не было нужды даже обращаться к подлинным сочинениям Петра Дамаскина, или Добротолюбию, где приведены из них извлечения: в этом случае ему оказала нехорошую услугу книга весьма нужная и потому хорошо знакомая каждому греческому архиерею – изданная в 1800 году Кормчая (;;;;;;;;), с примечаниями иеромонаха Агапия и монаха Никодима. Сии-то комментаторы в одном из своих примечаний пишут, что древние христиане употребляли для крестного знамения не то перстосложение, какое употребляется ныне, – слагали не три перста, а только два (средний и указательный), и в подтверждение своих слов приводят именно изречение Петра Дамаскина, на котором единственно и основались243. В лице новых толкователей греческой Кормчей Павел приобрел, таким образом, неожиданных и сильных союзников, которые, подтвердив приведенное им свидетельство Петра Дамаскина, тем самым должны были внушить Амвросию доверие и к прочнм его свидетельствам в защиту двуперстия. Во всяком случае, Амвросий мог теперь вполне убедиться, что двуперстие не содержит в себе никакой еретической мысли и ничего вообще противного православию, если по свидетельству самих греческих уважаемых писателей, находящемуся притом в книге, имеющей такое важное значение в церковной практике, перстосложение это было употребляемо „древними христианами“244. Мог он также проверить отчасти справедливость и указанных Павлом свидетельств от греческих святых икон, ибо и сам мог видеть на некоторых иконах изображение двуперстно сложенной благословящей руки, что опять служило для него доказательством, что ничего противного православию в сем перстосложении не содержится.

В том же сочинении Павел, понимавший всю важность настоящих обстоятельств, позаботился представить Амвросию осязательное, очевидное доказательство несомненного употребления двуперстия и в древлероссийской церкви: он нарочно съездил в Майнос, к здешним некрасовцам, за Следованною Псалтырью Иосифовского издания, и в ней показал Амвросию, по благословению Московского и всея России патриарха изданное, известное Слово о крестном знамении, с свидетельствами в пользу двуперстия и изображением двуперстно сложенной руки245. Амвросий не сомневался в православии патриархов российских, как после Никона, так и до Никона существовавших, и потому свидетельство изданной по патриаршему благословению книги могло служить для него также убедительным доказательством, что старообрядцы, следуя в своем перстосложении примеру и наставлению некоторых древле-российских патриархов, содержат обычай непротивный православию.

Вообще, смутившее Амвросия замечание ученого дидаскала, неосновательное и само по себе, не могло устоять против доводов Павлова сочинения, и можно считать несомненным, что с этого времени он не опасался уже признать старообрядчество непричастным никакой ереси, а в принятии так называемых старых обрядов, при неизменном уважении к обрядам церкви грековосточной, не видел измены православию, так как действительные отношения старообрядчества к православию по прежнему оставалось для него неизвестными246.

Успокаивая себя такими мыслями и уступая не прекращавшимся постоянным убеждениям и просьбам сына, Амвросий объявил, наконец, Павлу и Алимпию, что окончательно решился занять Белокриницкую кафедру и что готов об этом деле заключить с ними формальный договор.