Ссс

Новые колебания Амвросия. Старания Павла рассеять его сомнения. Амвросий соглашается на занятие Белокриницкой кафедры
Итак, Амвросий, под влиянием Павловых разглагольствий о неповрежденном православии дотоле неизвестного ему старообрядчества, согласился на предложения белокриницких искателей архиерейства. Но внутренний голос все-таки говорил ему, что дело, на которое он решился, не совсем чисто и, во всяком случае, представляет много сомнительного и темного. Особенно смущался он опасением, не составил ли, основываясь на одних только Павловых показаниях, ошибочного понятия о старообрядчестве, не отличается ли оно от православия чем-нибудь более важным и существенным, нежели одни только обряды, и принять старообрядчество, не будет ли значить, именно отречься от православия, о чем он боялся и помыслить. Все это мог бы разъяснить ему только человек, вполне знакомый с расколом и не имеющий, подобно Павлу, каких-либо побуждений изображать раскол в неверном свете. Амвросий очень желал бы посоветоваться именно с таким человеком; но где найти его и как посоветоваться? Всего вернее было бы, конечно, обратиться в этом случае к кому-либо из русских, проживавших в Константинополе, и притом к человеку образованному, на слова которого можно было бы положиться. Но именно от русских и необходимо было хранить дело в величайшей тайне. Ему было известно, что белокриницкие посланники и цареградские их покровители о том и заботились больше всего, чтобы не возбудить своими затеями подозрений со стороны русского консульства, имевшего притом, что было для Амвросия особенно важно, близкие связи с патриархией. Вообще объясняться с кем-нибудь из русских относительно раскола было и трудно и крайне опасно. Обратиться к кому-нибудь из своих собратий – греков было также небезопасно, а главное – совершенно бесполезно: все они о русском расколе знали, конечно, не больше Амвросия. Был, однако, между ними ученый муж, какой-то проповедник и дидаскал при патриаршей кафедре, к богословским и церковно-историческим познаниям которого Амвросий, как видно, питал большое уважение: его-то и решился он как-нибудь искусным образом вызвать на беседу о русских раскольниках, в надежде получить от него точные, верные сведения по этому вопросу. Случай объясниться с этим ученым представился вскоре же после того, как Амвросий, по-видимому, совсем уже решил дело с белокриницкими послами. В Страстную неделю и в Пасху, в то именно время, когда шли переговоры с Павлом, – „во время сватовства“, как выражается этот последний, – Амвросий нередко ходил в патриархию к службам и участвовал вместе с другими архиереями в торжественных патриарших служениях: здесь-то, встречаясь с ученым дидаскалом и заводя с ним беседы, Амвросий „отдаленными разговорами о всех ересях и разных по вселенней верах, подобрался между прочим испытать того проповедника и мудрого учителя, вельми всеми уважаемого, и таким вопросом: что это за люди: липоване, староверы и старообрядцы?“ Дидаскал, по свидетельству Павла, отвечал: „это все одни люди, только по местожительству их разными наименованиями зовутся; но они не еретики, а только в сложении перст во образовании Святыя Троицы меньшим перстом (мизинцем) уменьшают равность Святого Духа, да еще не принимают новописанных икон, а только старые содержат“237. Если так именно отвечал многоученый дидаскал, он, очевидно, не много больше других греков имел понятия о русском расколе238. Однако же ответ его, как ни был слаб и ничтожен, смутил Амвросия. Правда, ученый муж утверждал решительно, что Липоване, старообрядцы и староверы – не еретики; но он же далее, вопреки этому уверению, говорил, что своим перстосложением старообрядцы выражают мысль именно еретическую, „уменьшают равность Святого Духа“,– проповедуют неравенство лиц во Святой Троице. Это замечание о старообрядческом перстосложении, составлявшем, по мнению Амвросия, самое главное отличие старообрядцев от греко-восточных христиан, и возбудило в нем опять сильные сомнения относительно старообрядчества, так что он готов был взять назад данное Павлу и Алимпию согласие на их предложение.

Для устранения этих сомнений инок Павел употребил уже испытанное средство: составил и представил Амвросию новое сочинение, посвященное собственно рассмотрению вопроса о перстосложении для крестного знамения и святительского благословения239. Здесь он, как и следовало ожидать, явился пред Амвросием во всеоружии раскольнической учености, указал все наиболее важные, и готовые и им самим придуманные, свидетельства и „доводы“ в защиту двуперстия с одной стороны, и в опровержение именословного и троеперстного сложения – с другой. Достойно замечания, что Павел потщился представить Амвросию, как греку, свидетельства в защиту двуперстия преимущественно из „источников древлегреческой церкви, от писания греческих святых отец и от греческих икон“. Из мнимо-отеческих свидетельств, он привел: а) известное изречение Петра Дамаскина (которого совершенно несправедливо назвал „священномучеником“), что „два перста и едина рука являет единого Христа во двою естеству и едином составе познаваема“240; б) не менее известное у старообрядцев Феодоритово слово, приписав его решительно „блаженному греческому учителю Феодориту, епископу Кирскому“241; в) свидетельство Максима Грека, и г) не относящееся к делу объяснение Симеона Солунского, что означает архиерейское осенение дикирием и трикирием. Приводя древнегреческие свидетельства от святых икон, Павел ссылался, между прочим, на свои собственные наблюдения: „В греческих и ныне существующих церквах (писал он), в некоторых местах по Сирии, Палестине, Аравии и Египту, и наипаче в самих патриархиях – в Дамаске, Иерусалиме и Египте, мы сами очевидно видели, что на многих иконах, кои древнегреческого писания, у Христа Спасителя благословящая десница имеет перстосложение двутаинственное, а не литерословное. У нас, в Буковине, существуют весьма с давних лет сооруженные каменные церкви, одна в городе Сучаве, где положены мощи святого Великомученика Иоанна, и другая в монастыре Сочавицком, и третья в монастыре Будинском: в этих церквах, не только внутри, но даже снаружи, удивления достойно, по всем стенам, от самого верхнего карниза до карнизу нижнего, написано есть иконное изображение древнего греческого искусства; отличнейше же в монастыре Сочавицком и до днесь стоит в чудесной целости и ясности. В том иконном изображении у Господа Саваофа и у Христа Спасителя благословящие руки, а в рядах в бесчисленном множестве у всех предстоящих святых апостолов, мучеников, святителей и преподобных молящие руки имеют перстосложение одинаковым образом, двутаинственно“242. На основании всех этих якобы несумнительно достоверных свидетельств Павел решительно утверждал, что „во святой древлевосточной церкви ни малейшего даже следу не видно, чтобы было литеросложное, или троеперстное сложение, но только двуперстное, которое и доднесь староверческая церковь не упустительно содержит“. Затем он повторил здесь, приведенные и в „Уставе“ свои обычные, частью из „Поморских Ответов“ заимствованные, доказательства, что якобы троеперстное и именословное перстосложения не только нововводные, но и представляют еще противность древлеправославным догматам веры.

Все представленные Павлом свидетельства и доказательства в защиту двуперстия и в обличение мнимой неправильности троеперстного и именословного перстосложения были в сущности весьма несильны и большею частью лживы; но в своей совокупности они должны были произвести немалое впечатление на человека вовсе незнакомого с делом, не имевшего даже и понятия о раскольнической и противораскольнической литературе, каков был Амвросий. Для него было, во-первых ясно, что старообрядцы не без основания держатся так крепко своего перстосложения; затем, хотя и не имел он возможности проверить и оценить надлежащим образом истинное значение большей части этих оснований, однако же, мог заметить, что некоторые из них действительно имеют силу. Павел, с обычною раскольническою смелостью, указывая Амвросию именно свидетельства древлегреческой церкви, этим самым как бы вызывал его на проверку сих свидетельств. Проверить свидетельство Максима Грека Амвросий, разумеется, не имел возможности, первый раз, конечно, услышав даже о самом Максиме Греке, и потому свидетельство его, так решительно выставленное Павлом, должен был принять на веру. С творениями Блаженного Феодорита Амвросий, надобно полагать, более или менее был знаком; но, во всяком случае, не настолько, чтобы отвергнуть подлинность приписанного ему слова о двуперстии, особенно же когда Павел сделал такие, по-видимому, точные указания, где именно обретается это слово. Что касается третьего свидетеля, Петра Дамаскина, то, к сожалению, Амвросий имел возможность найти в своих источниках подтверждение того, что приведенное Павлом изречение Петра Дамаскина несомненно принадлежит этому писателю, и что даже его следует понимать в том самом смысле, как объяснил Павел. Чтобы сделать такую справку Амвросию не было нужды даже обращаться к подлинным сочинениям Петра Дамаскина, или Добротолюбию, где приведены из них извлечения: в этом случае ему оказала нехорошую услугу книга весьма нужная и потому хорошо знакомая каждому греческому архиерею – изданная в 1800 году Кормчая (;;;;;;;;), с примечаниями иеромонаха Агапия и монаха Никодима. Сии-то комментаторы в одном из своих примечаний пишут, что древние христиане употребляли для крестного знамения не то перстосложение, какое употребляется ныне, – слагали не три перста, а только два (средний и указательный), и в подтверждение своих слов приводят именно изречение Петра Дамаскина, на котором единственно и основались243. В лице новых толкователей греческой Кормчей Павел приобрел, таким образом, неожиданных и сильных союзников, которые, подтвердив приведенное им свидетельство Петра Дамаскина, тем самым должны были внушить Амвросию доверие и к прочнм его свидетельствам в защиту двуперстия. Во всяком случае, Амвросий мог теперь вполне убедиться, что двуперстие не содержит в себе никакой еретической мысли и ничего вообще противного православию, если по свидетельству самих греческих уважаемых писателей, находящемуся притом в книге, имеющей такое важное значение в церковной практике, перстосложение это было употребляемо „древними христианами“244. Мог он также проверить отчасти справедливость и указанных Павлом свидетельств от греческих святых икон, ибо и сам мог видеть на некоторых иконах изображение двуперстно сложенной благословящей руки, что опять служило для него доказательством, что ничего противного православию в сем перстосложении не содержится.

В том же сочинении Павел, понимавший всю важность настоящих обстоятельств, позаботился представить Амвросию осязательное, очевидное доказательство несомненного употребления двуперстия и в древлероссийской церкви: он нарочно съездил в Майнос, к здешним некрасовцам, за Следованною Псалтырью Иосифовского издания, и в ней показал Амвросию, по благословению Московского и всея России патриарха изданное, известное Слово о крестном знамении, с свидетельствами в пользу двуперстия и изображением двуперстно сложенной руки245. Амвросий не сомневался в православии патриархов российских, как после Никона, так и до Никона существовавших, и потому свидетельство изданной по патриаршему благословению книги могло служить для него также убедительным доказательством, что старообрядцы, следуя в своем перстосложении примеру и наставлению некоторых древле-российских патриархов, содержат обычай непротивный православию.

Вообще, смутившее Амвросия замечание ученого дидаскала, неосновательное и само по себе, не могло устоять против доводов Павлова сочинения, и можно считать несомненным, что с этого времени он не опасался уже признать старообрядчество непричастным никакой ереси, а в принятии так называемых старых обрядов, при неизменном уважении к обрядам церкви грековосточной, не видел измены православию, так как действительные отношения старообрядчества к православию по прежнему оставалось для него неизвестными246.

Успокаивая себя такими мыслями и уступая не прекращавшимся постоянным убеждениям и просьбам сына, Амвросий объявил, наконец, Павлу и Алимпию, что окончательно решился занять Белокриницкую кафедру и что готов об этом деле заключить с ними формальный договор.

50. Заключение формального договора между Амвросием и Белокриницкими депутатами
Формальный договор, с точным обозначением взаимных условий, был равно желателен для обеих сторон, видевших нужду оградить по возможности именно те свои интересы, которыми каждая особенно дорожила. Амвросию желательно было обеспечить посредством письменного договора те внешние, материальные выгоды, ради которых собственно и сделал он, с насилием совести, довольно тяжкие и совсем неискренние, уступки в пользу старообрядчества. Для Павла же напротив всего нужнее было посредством такого договора обеспечить исполнение именно этих, уже сделанных Амвросием, уступок и сверх того многих других, которых Амвросий тогда не мог еще и предвидеть, но от которых впоследствии не мог бы отказаться по силе самого договора.

Амвросий требовал, чтобы все статьи условленного материального обеспечения, и ему лично, и его сыну, были точно обозначены в письменном договоре. Инок Павел не возражал против этого; он только находил неудобным упоминать о денежной плате в формальном условии, которое должно быть представлено австрийскому правительству и потом храниться в монастырском архиве, так как было бы очень соблазнительно для старообрядцев видеть здесь указание того, какою ценою приобретено согласие Амвросия сделаться старообрядческим епископом. В устранение этого неудобства Павел придумал составить договоры в трех различных экземплярах – один от имени депутатов Белокриницкого монастыря, который должен был поступить во владение Амвросия, в обеспечение его прав: в нем и предполагалось изложить подробно обязательства, какие делал монастырь относительно обеспечения материального положения Амвросия; другой от имени Амвросия, долженствовавший остаться у депутатов, в обеспечение их прав на Амвросия: здесь предполагалось изложить по преимуществу обязательства этого последнего относительно старообрядцев: а в третьем, формальном договоре, который следовало представить правительству и хранить потом в монастырском архиве, предполагалось обозначить обоюдные условия уже в общих только чертах.

Так и было поступлено. В договоре, составленном от имени Павла и Алимпия, они, в качестве „уполномоченных депутатов Белокриницкого староверческого монастыря“, дали такие обязательства: 1) относительно самого Амвросия: „Его высокопреосвященство будет жить в Белой-Кринице, в нашем монастыре, на всем монастырском содержании; сверх же того монастырь обязуется давать его высокопреосвященству жалованье в каждый год 500 червонцев австрийского золота, пока он жив будет, с тем, чтобы исполнять ему все по правилам святых отец, согласно монастырского устава без нарушения“; 2) относительно сына Амвросиева: „Обязуется монастырь дать его родному сыну Георгию кошт на дорогу до Боснии, и обратно, на привезение своей жены оттуда; еще купить ему в Белой-Кринице дом, с принадлежащим ему двором и огородом, в вечную его собственность; однако же, если по кратком, или долгом времени случится его высокопреосвященству, Божиим повелением, по общему долгу человечества, смерть, наградить его господина Георгия за службу родителя, отца его, удовольствовать его, судя по обстоятельствам и благорассуждению монастыря“. Эти условия повторены и в другом договоре, писанном от имени Амвросия247. Они достаточно показывают, как заботился Амвросий, чтобы вполне обеспечить с материальной стороны не только свое собственное положение в звании старообрядческого епископа, но и положение своего семейства, ради которого собственно он всем и жертвовал. Успокоенный точным обозначением в двух секретных договорах условленного ему с семейством вознаграждения, Амвросий мог уже без опасения дозволить, чтобы в формальном документе было упомянуто об этом вознаграждении в общих выражениях, именно – что монастырь обязуется „содержать его на всем монастырском иждивении, во всяком спокойствии и удовлетворении на всю ею жизнь“.

Что же касается данных самим Амвросием обязательств относительно его будущей должности старообрядческого архиерея, то они почти одинаково изложены во всех трех документах. Изложение это не отличалось особенною полнотой и точностью в определении обязанностей Амвросия; но будучи составлено в выражениях общих и неопределенных, этим самым оно и отдавало Амвросия, так сказать, в полное распоряжение белокриницкого братства. Вот как именно изложены обязательства Амвросия в формальном договоре, написанном от лица обеих сторон: „Я, митрополит Амвросий, не желая долее провождать жизь свою праздно, и ни по нужде, ни по какой страсти, но по чистой своей совести согласился с депутатами Белокриницкого монастыря, согласно данному им всевысочайшему указу... поступить в староверческую религию, в сущем звании митрополита над всеми духовными лицами и мирскими людьми, состоящими в оной религии, верховным пастырем; и притом обязуюсь, по прибытии в Белокриницкий монастырь, учинить церковное присоединение согласно правилам святых отец, и неотлагательно поставить там в наместника себе другого архиерея, так, как дозволено им всевысочайшим указом“248. Как важно было для учредителей белокриницкой иерархии внести в формальный документ, именно в видах обеспечения этой иерархии на будущее время, обязательство Амвросия немедленно поставить себе наместника, это очевидно само собою.

Не менее важно было и то, что в договоре упоминалось обязательство Амвросия учинить церковное присоединение: какого рода будет это присоединение, – по третьему, или второму чину, – об этом не упоминалось; но вообще Амвросий обязывался беспрекословно подчиниться белокриницким властям, какому бы чиноприятию ни присудили его подвергнуть, хотя, заключая и подписывая условие, он не допускал и мысли о чиноприятии, особенно по второму чину, – под миропомазание. Еще одно весьма важное обязательство со стороны Амвросия помещено в том месте договора, где речь идет, по-видимому, только о обязательствах со стороны самих белокриницких депутатов относительно Амвросия. Вот как изложена эта часть договора: „Мы же, монастырские депутаты Милорадов и Васильев, обязуемся, по данному нам от монастыря доверию, по прибытии его высокопреосвященства господина митрополита Амвросия в Белокриницкий монастырь содержать его на всем монастырском иждивении, во всяком спокойствии и удовлетворении во всю его жизнь, с тем, что его высокопреосвященство должен у нас все законно исполнять по правилам святых отец, согласно монастырского Устава, без нарушения“249. Подписывая это условие, Амвросий, разумеется, не имел и понятии об Уставе Белокриницкого монастыря, о котором ему только сказано было, что он во всем согласен с правилами св. отец; а между тем, обязавшись „без нарушения исполнять монастырский Устав“, он очевидно обязался принять изложенное в Уставе старообрядческое учение во всех его пунктах, следовать всем старообрядческим обычаям и обрядам, также во всей подробности описанным в Уставе, и наконец подчиниться здесь же изложенным строгим правилам относительно самого Белокриницкого митрополита, по силе которых митрополит, не соблюдающий Устава, может быть даже лишен кафедры и „от всего заведывания навсегда устранен“. Такую важность для Амвросия, вовсе им не подозреваемую, имело это, по-видимому, незначительное обязательство – ненарушимо соблюдать монастырский Устав! И Павел, конечно, не без намерения поставил во всех трех договорах это именно обязательство со стороны Амвросия в непосредственной связи с обязательством монастыря содержать его и платить ему жалованье, так что в случае несоблюдения с его стороны обязательства во всем „без нарушения исполнять монастырский Устав“, и монастырь приобретал себе право не исполнять обязательства относительно его содержания и вознаграждения250. Таким образом, Павел, оградивши письменными договорами права Амвросия, умел в то же время еще лучше оградить этими договорами права своей Белокриницкой обители относительно Амвросия.

Чтобы сообщить надлежащую силу своим письменным условиям, не облеченным, разумеется, в законную форму и не имевшим поэтому никакого юридического значения, обе стороны обязались хранить их „свято и ненарушимо“, и обязательство свое утвердили не только собственноручными подписями, но и клятвами при свидетелях251.

51. Отъезд Амвросия из Константинополя и путешествие до Вены
Секретные условия Павла и Алимпия с Амвросием были подписаны 15-го, а формальное 16-го апреля 1846 года. С этого времени Павел, считая уже Амвросия как бы законным своим архипастырем, все свои помышления устремил на то, как обезопасить его от подозрений со стороны патриаршего правительства и устроить ему секретный отъезд из Константинополя, а также и дальнейшее путешествие.

На основании императорского декрета от 6-го (15-го) сентября 1844 года, Амвросию надлежало ехать прямо в Белую-Криницу и оттуда, не вступая еще в должность, сообщить о себе необходимые сведения губернскому начальству, которое должно было препроводить оные в императорскую канцелярию для наведения о нем надлежащих справок дипломатическим путем. Учредителям иерархии пришлось почувствовать теперь все неудобство для них этого пункта в высочайшем декрете. Особенно опасались они вести дело через губернию, так нерасположенную к ним, основательно предполагая, что здесь, чрез посредство православных епископов, Карловицкого или Черновицкого, могут быть получены об Амвросии точные сведения от самого Константинопольского патриарха и обнаружится, таким образом, противозаконное бегство его из Константинополя. Нашли нужным поэтому миновать губернию, обратиться прямо к испытанным уже благодетелям в самой столице, просить их о исходатайствовании Высочайшего дозволения Амвросию немедленно вступить в должность Белокриницкого митрополита. Итак, решили, что Амвросий с Павлом и Огняновичем поедут прямо в Вену, морским путем и затем по