Глава 8. Смертельный цейтнот

Глеб медленно перевел дыхание, прислушиваясь к странному ощущению - острие совковой лопаты уперлось во что-то плотное, упругое, совсем не похожее на податливую угольную массу. Кочегар замер, его жилистые плечи напряглись под робой.

- Палыч... - глухо обронил парень, откидывая инструмент в сторону. - Это точно не уголь.

Он опустился на колени прямо перед угольной кучей и принялся возбужденно, натянув жесткие брезентовые рукавицы, разгребать черные глыбы. Угольная пыль все равно намертво вьедалась в поры и забивалась глубоко под ногти, но Глеб не замечал этого, работая со сноровкой человека, привыкшего к тяжелому физическому труду. Палыч молча стоял и наблюдал. Опыт старого опера подсказывал: внутри этой грязной кучи скрывается ответ на половину их вопросов.

Спустя полминуты парень осторожно извлек из под кучи плотный, обмотанный грубой серой мешковиной сверток. Копоть на ткани была застарелой, вьевшейся в волокна, но жирный слой свежей угольной пыли сверху доказывал - сверток перепрятали совсем недавно. Возможно, сегодня утром, пока весь санаторий сотрясали крики о мнимом побеге секретаря Марка.

Кочегар рванул засаленную тряпку, открывая содержимое. Матовый дневной свет из окна и из открытой настежь двери упал на находку, у бывшего опера окончательно перехватило дух. Под слоем плотной мешковины скрывалась обтянутая потертой красной кожей архивная папка на стальных завязках со штампом ГУВД Москвы: "Уголовное дело № 44-Б. "Черные аптекари". Секретный архив".

Тот, кто забрал эти документы у мертвого судьи Астахова, выбрал кочегарку не просто так. Гора грязного антрацита была идеальным, самым надежным тайником - спрятал и забыл... Никто посторонний в здравом уме никогда бы не сунулся в это душное, прокопченное помещение. Расчет преступника был прост.

Вдруг над их головами с сухим щелчком вспыхнула мощная люминесцентная лампа. Длинная неоновая трубка мигнула и налилась ровным белым светом, мгновенно прогнав тени - в санатории наконец-то дали электричество. Котлы отопления тут же отозвались утробным гулом: это автоматически включились циркуляционные насосы.

- Ну слава богу, автоматика пошла... - Глеб облегченно выдохнул и поднялся с колен, вытирая грязные руки об штаны. - Двое суток Палыч, систему вручную держал, вентилями пар стравливал, чтобы от скачков давления котлы к чертям не разорвало... Теперь насосы сами воду погонят. Сейчас и столовая заработает, отдыхающих кормить начнут. Жрать - то все хотят, изголодались на одних сухпайках сидеть.

Палыч не ответил. Глеб молча кивнул и вернулся к своей работе у топок, подкидывая свежие порции угля.

Палыч отодвинул ногой табурет, сел, положил сверток себе на колени и с сухим металлическим щелчком открыл стальные завязки папки. Это были протоколы допросов московских фармацевтов, схемы левых поставок редких сердечных гликозидов и подробные формулы медицинских спецрастворов. Эти препараты вызывали мгновенную остановку сердца, которая при обычном вскрытии выглядела как естественная аритмия.

В кочегарке Глеб наткнулся на упавший листок. Эта была тайная записка судьи Астахова, спрятанная в этой старой папке. В этом покаянии Астахов признавался, что сорок лет назад ради своей карьеры совершил подмену в московском роддоме: поменял новорожденного сына главврача на своего нагулянного ребенка, а ее родного мальчика - определил в детский дом.

Сыщик перевернул страницу, и его пальцы замерли. В конце папки, под грифом "Секретно", лежали подлинные расписки, шифрованные счета и внутренние банковские ордера. На каждом бланке стояла размашистая, властная подпись, от вида которой у Палыча по спине пробежал холод. Ныне действующий прокурор города Москвы, это тот самый человек, который двадцать лет назад хоронил вещдоки по "черным аптекарям", а теперь возглавлял всю столичную прокуратуру. Сыщик понял все. Покойный судья Астахов привез этот московский архив в Карелию как личную страховку против всесильного чиновника. Этот компромат для прокурора - бомба.

В голове старого оперативника мигом выстроилась четкая логическая цепочка. Всесильный прокурор в Москве казался фигурой неприкасаемой, защищенной глухой стеной министерских связей и миллиардными бюджетами ведомства. Но Палыч, отдавший службе на Петровке четверть века, отлично знал изнанку этой столичной системы. В главном управлении у него до сих пор оставались свои люди - те самые верные оперативники, с которыми он когда-то делил один кабинет, задерживал опасных преступников. Кое-кто из его старой команды за эти годы серьезно продвинулся по службе и теперь занимал ключевые посты в Управлении собственной безопасности. Стоило Палычу передать им неопровержимые доказательства, и маховик столичного следствия было уже не остановить.

Ровный неоновый свет безжалостно высвечивал каждую царапину на бетонных стенах. Из приоткрытой двери котельной вместе с сырым, таежным туманом доносился  нарастающий рокот дизелей. МЧС работало споро - тяжелые ковши экскаваторов скрежетали о валуны, растаскивая завал на дороге, что ведет к санаторию. Земля под ногами сыщика вибрировала все отчетливее, отсчитывая минуты. На часах было начало третьего дня. До того момента, как дорожные службы и МЧС пробьют коридор к воротам "Кедра", оставалось совсем немного времени.

Палыч спокойно достал из внутреннего кармана куртки мобильный телефон, который ожил вместе с подачей электричества. Экран высветил полную шкалу сети. Он включил камеру и за пару минут сделал несколько четких, детальных снимков страниц с подписями прокурора. Пальцы двигались со стремительностью профессионала, знающего цену минутам. Экран мигнул, подтверждая отправку файлов через восстановившуюся сеть. Спрятав мобильник обратно в карман, старый сыщик задвинул надежно обтянутую красной кожей папку под куртку.

- Все, Глеб. Из котельной лишний раз не высовывайся, - коротко бросил Палыч и толкнул железную створку.

Глеб медленно повернул голову, его худое лицо перекосилось от внутреннего напряжения, а пальцы до белизны сжали деревянный черенок лопаты. Он лишь глухо, понимающе кивнул.

Сыщик переступил порог котельной и вышел на улицу. Белесый, липкий туман сразу обступил его со всех сторон, поглощая силуэты хоздвора, угольного бункера. Бывший опер шел к жилому корпусу быстрым, уверенным шагом.

В туманной пелене прямо перед ним неожиданно выросла Вера Николаевна. Главврач шла со стороны лечебного крыла, ее лицо было взволнованным, осунувшимся, а пальцы нервно терзали края карманов. Увидев бывшего сыщика, она резко замерла, тяжело дыша сырым воздухом.

- Петр Павлович... Вы не видели Марка? - ее голос прозвучал тихо, почти шепотом. - Директор санатория ищет его, мечется по коридорам. В столовой обед дали, а его нигде нет. Словно сквозь землю провалился...

Палыч остановился в двух шагах от нее, в упор вглядываясь в лицо женщины. Он ловил каждое малейшее движение, каждое движение век.

- Марка больше нет, Вера Николаевна, - ровным тоном произнес сыщик. - Его задушили где-то два часа назад. Прямо под столом в кабинете директора, пока не было света.

Главврач пошатнулась, словно от физического удара. Вся краска вмиг сошла с ее лица, оставив смертельную бледность. Ее губы беззвучно зашевелились, глаза дико округлились от подступающего ужаса, а рука непроизвольно метнулась к груди, пытаясь поймать воздух. Опытный следователь отметил эту реакцию профессиональным циничным взглядом: это был не наигранный испуг убийцы, это было глубокое, сокрушительное личное горе матери, у которой только что заживо вырвали сердце.

- Как... задушили? - хрипло выдавила она, цепляясь пальцами за холодную стену корпуса. - Этого не может быть... кто?

- Возьмите себя в руки, Вера Николаевна. Паники в санатории быть не должно. Ведите себя как обычно.

Не дожидаясь ответа, опытный сыщик обошел ее и скрылся в дверях жилого крыла. За лесом все ближе нарастал глухой рокот дизелей МЧС и работа экскаваторов, расчищающих заваленный путь к санаторию, а старый опер быстро поднимался по ступеням к своему номеру.