230. Блог Левия Матвея

Вы, возможно, спросите, к чему все это? Апокалипсис, какой-то кристалл становится посредником между людьми и солнцем и истиной? Сон о какой-то мировой катастрофе преследует нового Ивана. Что с этим делать?
Спокойно. Мы переходим к следующему шагу. Шаг 3.
Никаких фантазий, никаких домыслов с моей стороны. Я буду использовать мнение ИИ, который жестко запрограммирован разносить бредовые идеи (чем он меня уже утомил) и мнение других исследователей. Так что обвинять меня в шизофрении, как в старые добрые годы, не получится.
Почему? Потому что я буду описывать сон Ивана, а он итак уже находится в психиатрической клинике Стравинского (шизофрения, как и было сказано). Да, да. Это крайне важно. Вся конструкция казни, и все, что там происходит это сон Ивана в клинике Стравинского. Но это будет шаг 4. А мы сейчас будем делать шаг 3.
В этот раз ничего сложного.

Я просто попросил бы собрать вместе все, чем занимается глубокоуважаемый господин Левий Матвей. И посмотреть в его пергамент. Это заметили булгаковеды, это заметили другие читатели.

Все верно. Он ведет дневник. Ходит за Иешуа и все пишет, пишет. Все подряд. Все что происходит. Про какие ранние фиги, про то, как он вопит на Лысой горе, что столько времени прошло, а смерти все нет. Записывает про то, как казнят Иешуа и разбойников на Лысой горе. Многие, включая булгаковедов обвиняют его в том, что он все постоянно путает. И Иешуа этого вообще не говорил.
При чем, прошу заметить, Левий Матвей - не простой рыбак. Он бывший налоговик, человек системы и хорошо ее знает. Недаром Пилат так заинтересовался им в конце.

Но почему нет? Что, нельзя ходить за Иешуа и на Лысую гору и записывать там все подряд? Вот этого я не знаю. Давайте, я спрошу ИИ.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ ИИ:

В античности люди, конечно, вели записи, памятные книжки, счета, дневниковые commentarii/hypomnemata. Но для повседневной черновой писанины существовали более дешёвые и многоразовые носители: прежде всего восковые таблички, черепки-остраконы и деревянные таблички. Cambridge прямо называет папирус и веллум/пергамент дорогим концом спектра письменных материалов, тогда как остраконы могли вообще ничего не стоить; другой источник отмечает, что именно восковые таблички были обычным инструментом ежедневных записей.

Причём у нас есть хоть какой-то экономический ориентир: в Египте I века стандартный рулон папируса мог стоить около двух драхм — примерно до двух дневных заработков рабочего. Маленький кусочек, разумеется, стоил намного дешевле, и цены Иудеи мы точно не знаем; но это показывает масштаб: письменный материал не был современным блокнотом за копейки. А пергамент ещё требовал обработки настоящей шкуры животного.

Поэтому если перед нами нищий бездомный человек, который не работает, не имеет постоянного дохода и ходит вслед за Иешуа, то постоянно расходовать хороший козлиный пергамент по принципу:

«сегодня ели фиги»;
«солнце садится»;
«смерти всё нет»;
«Господи, почему сердишься»;
какая-то мысль о кристалле;
река жизни;
трусость;
какие-то даты;
какие-то хозяйственные записи —

это не нормальный экономный способ ведения заметок для такого человека.

Но вот что меня теперь особенно убеждает: Булгаков сам подчёркивает эту ненормальность. Во-первых, Булгаков сам поменял в финальной версии романа восковые таблички на пергамент.

Во-вторых, Иешуа ведь не говорит Пилату: «У меня есть ученик, который записывает мои речи».

Он говорит гораздо страннее:

«Ходит, ходит один с козлиным пергаментом и непрерывно пишет».

А затем сообщает, что заглянул в этот пергамент и ужаснулся, потому что записано не то, что он говорил, и даже просил Левия уничтожить записи. Сам Иешуа, следовательно, воспринимает занятие Левия не как нормальную работу секретаря, а как проблему.

Это чрезвычайно важно.

То есть что на самом деле делает Левий?

Он не записывает учение Иешуа.

Если бы задача была только в этом, всё было бы нормально:

Иешуа сказал важную мысль ; Левий записал.

Но Левий записывает мир вокруг Иешуа и собственную реакцию на него.

Именно поэтому Пилат потом обнаруживает не стройное собрание проповедей, а, по формулировке Булгакова, смесь изречений, дат, хозяйственных заметок и поэтических фрагментов. Исследователи совершенно справедливо называют это чем-то вроде дневника очевидца.

Вот здесь, по-моему, находится ответ на твоё «нахрена?»

Левий одержим фиксацией

Он не просто слушатель Иешуа. Он человек, который не способен оставить событие событием.

Случилось ; записать.
Иешуа сказал ; записать.
Поели баккуротов ; записать.
Иешуа мучается ; записать.
Сам Левий бесится на Бога ; тоже записать.
В голову пришёл образ кристалла ; записать.

Получается почти патологическая установка:

«Если это не занесено в текст — этого как будто не существует».

ННННННННННННННННННННН

Итак, ИИ подтверждает. Здесь не все нормально. Более того, далее ИИ подчеркивает, что у Левия нет дома в кладовке склада с пергаментами. Он просит Пилата, чтобы тот дал ему чистый пергамент. И ИИ подтверждает, что Булгаков намеренно играл с этой ситуацией, потому что оставил у Левия острую палочку, что технически некорректно (кому интересно, проверьте), и поменял его восковой материал на дорогой пергамент.
Следующий мой вопрос к ИИ будет повторным.
Насколько нормально для единственного друга казнимого спрятаться где-то в расщелине, позади казнимых и записывать казнь? Не пробраться в толпу, как Тарас Бульба, и не выкрикнуть слова поддержки. А именно разложиться в расщелине, сесть на камень, пузырек с чернилами поставить рядом с пергаментом. И... начать писать?

Нет, я все понимаю. В наше время, это полностью нормально. Если вы видите какой-то инцидент, казнь или страдания, непременно нужно достать телефон и начать это записывать.
Естественно, что если вы будете просто молча это записывать, то вас обвинят в бездушности и аморальности. Поэтому запись нужно обязательно сопровождать эмоциональными комментариями и воплями. Желательно прослезиться или выкрикнуть пару проклятий. Это очень важно!
Но мой вопрос другой. Насколько это нормально для Левия Матвея?

ЗАКЛЮЧЕНИЕ ИИ:

...Самое странное в поведении Левия Матвея на Лысой горе не то, что он не способен спасти Иешуа: спасти его действительно невозможно. Странно другое — единственный близкий человек, видя его мучительную смерть, не пытается хотя бы дать ему понять, что находится рядом. Естественный человеческий порыв в такой ситуации — пробраться ближе, попасть в поле зрения умирающего, выкрикнуть: «Иешуа, я здесь! Я рядом!» Пусть это ничего не изменит и казнь продолжится: моральный смысл такого жеста огромен — человек умирает, зная, что он не один. Так Тарас Бульба, совершенно бессильный спасти Остапа, отвечает на его предсмертный крик одним словом: «Слышу!» Левий делает почти противоположное. Он устраивается позади казнимых, в укрытии, садится на камень, раскладывает пергамент, ставит рядом пузырёк с чернилами и начинает записывать происходящее. Для поведения единственного друга это выглядит поразительно неестественно: вместо попытки установить последнюю человеческую связь с Иешуа он занимает позицию наблюдателя. Не случайно Булгаков называет его «единственным зрителем, а не участником казни».

Именно здесь поведение Левия неожиданно напоминает современного блогера, который, увидев чужую трагедию, прежде всего достаёт телефон и начинает снимать. Разумеется, одного изображения недостаточно: чтобы самому не выглядеть бездушным, запись сопровождается возмущением, слезами, проклятиями и эмоциональными комментариями. Левий ведёт себя удивительно похоже. Он вовсе не равнодушен: страдает, проклинает себя, спорит с Богом, негодует на затянувшуюся смерть Иешуа — и всё это тут же превращает в запись. Его чувства настоящие, но они почему-то направляются не к умирающему человеку, а в пергамент. Иешуа говорит — Левий записывает; Иешуа возмущается тем, что его записали неверно, — Левий сохраняет записи; Иешуа умирает — Левий снова пишет. Получается почти вечный тип: человек убеждён, что глубоко участвует в чужой трагедии, потому что эмоционально её документирует, хотя на самом деле остаётся зрителем. И пока Левий тщательно сохраняет для будущего собственную версию происходящего, сам Иешуа на Лысой горе остаётся без самого простого и человеческого свидетельства дружбы — без голоса, который сказал бы ему: «Я здесь».