Придомовая территория

В один из тех серых дней, когда солнце светит, но как будто через марлю, во двор вкатился видавший виды грузовичок. Из кузова выпрыгнули люди с бензиновыми газонокосилками. От одного запаха бензина у проходящих мимо людей кружилась голова и щипало в носу. Мужики с южным загаром на лицах принялись выкашивать газоны. Стригли «под ноль»,  всё подчисту — и траву, и одуванчики, и нечаянно проросший одинокий кустик сирени, что пытался пробиться к солнцу. Даже муравейник срезали, будто это был лишний волос на голове у приличного гражданина. Один из рабочих прошёлся косилкой по зарослям   
сорняков, не заметив там электрокабель, проходящий по земле к подъездному щитку. , Что-то где-то замкнуло, коротко всхлипнуло и притихло, оставив запах горелой изоляции. Бригадир только махнул рукой: «Не наше дело — пусть электрики разбираются, а нам велели только косить придворовую территорию».

В домах не стало света. Жильцы начали выглядывать из окон, потом высыпали во двор — кто в халате с полотенцем на голове, кто в трениках с телефоном в рукахв руке, а кто-то с детьми. Одна женщина высунулась из окна с поварёшкой и сообщила всем, что у неё суп недоварен, и ей теперь хоть костёр во дворе разводи. Мужик в тапочках на босу ногу требовал возместить моральный ущерб и плату за электроэнергию — потому что он как раз досматривал футбол и так и не узнал, кто забил гол. Кто-то просто молча наблюдал за происходящим без слов, покручивая указательным пальцем у виска. Получился стихийный дворовый митинг, хотя повестки никто не объявлял.

Дворник дядя Петя, человек привычки, а не размышлений, стоял в стороне, опершись на метлу, и безучастно наблюдал за этим шабашем. Он уже знал: начальство из ЖЭКа заключило договор, рабочим заплатили — значит, косят. Высоту травы никто не мерял, на цветы не глядели. Косили, пока не осталась голая земля, стриженая под ноль, как солдатский затылок.

Интеллигентный старичок с книжкой Чехова под мышкой выскочил из подъезда и замахал руками:

— Товарищи! Вы что же это? Трава едва отросла, а вы уже косите! Где разум? И кабель перерезали! Света нет!

Бригадир, парень с золотой цепочкой на шее, пожал плечами и ткнул пальцем в бумажку:

— Нам сказали — косить. Всё, что выше двенадцати сантиметров. Мы не меряем, но делаем. Газонокосилка — это вам не хухры-мухры. Кабель — не наша забота. Не нравится — жалуйтесь в ЖЭК.

И ведь правда, граждане, не хухры-мухры. Потому что хухры-мухры хоть как-то радовали, а от этой машинки один вред да горелый запах. Граждане, я понимаю, что газонокосилка — агрегат серьёзный. Но если бы ей ещё и мозги прилагались, может быть, кабель бы уцелел. И суп бы не остыл.

— Но зачем? — не унимался старичок. — Трава — это кислород, это жизнь, это красота. В городе без неё задохнёшься!

— А мне что? — ухмыльнулся бригадир. — Я тут временно. Моя свобода — получить расчёт и уехать. А вы со своей философией нам только мешаете.

Он дёрнул за шнур, газонокосилка взревела, и последние колокольчики, которые могли бы стать клумбой, легли под ножи, как солдаты в безнадёжном бою.

Старичок покачал головой и подошёл к дяде Пете:

— Петя, ты же тут старожил. Неужели тебе всё равно?

Дворник сплюнул, поправил кепку и ответил с достоинством человека, знающего своё место:

— Моё дело — мести да убирать. А косить — их хлеб. У них инструкция, у них начальство. Я в эти дела не лезу. Мне бы, чтобы мусор не валялся, а трава — она отрастёт. Или не отрастёт — мне без разницы.

— Да как же без разницы? — воскликнул старичок. — Это же наш двор, наша земля!

— Ваша — так и сажайте, — буркнул Петя и отвернулся, принимаясь собирать граблями свежескошенные остатки, чтобы никто не споткнулся.

Старичок понял: если сейчас не собрать народ, завтра здесь будет не трава, а асфальт. И он решил действовать.

Через час на том же месте, уже перед голой землёй, собралась кучка граждан — не только из-за света, но и ради разговора. Прямо на фоне вечной лужи, похожей на проржавевшую карту России, состоялся уже более осмысленный митинг высокой духовности.

Инициатор — старичок — поднял палец, как дирижёр перед оркестром, и изрёк:

— Это наше с вами общее решение и будет примером свободы волеизъявления жильцов нашего дома. Разобьём здесь, на пустыре, клумбу. Чтоб не газонокосилки жужжали вместо пчёл, а цветы радовали глаз. И никаких ЖЭКов, никаких инструкций — сами, своими руками. Вот она, настоящая свобода, а не та, о которой мы читаем и тут же забываем.

И все замолчали. Даже мухи на бачке притихли. Потому что слово «свобода» у нас действует как холодный душ: вроде освежает, но сразу хочется спрятаться под одеяло и не высовываться.

Тут же подала голос гражданка Сидорова — дама в годах, с ридикюлем, из которого она при случае может достать как конфетку, так и компромат на любого соседа. Она оглядела присутствующих взглядом завхоза, пересчитывающего табуретки, и сказала:

— Это вы, батенька, при коммунистах сидели и молчали, а теперь, как поганки после дождя, полезли с клумбой? Траву скосить — и то проблема, а вы — свобода. Вот у нас в доме свобода — это когда лифт не воняет и никто не гадит на лестнице. А клумба — это, извините, сырость, комары и, не ровен час, какая-нибудь малярия. У меня внук аллергичный. Он чихает от одного вида зелени. Я уж ему и таблетки купила, и спрей — а вы со своей клумбой.

И все закивали, как китайские болванчики. Свобода, выходит, — это когда лифт не ломается. Духовность измеряется в этажах. Отлично.

Тогда интеллигентный старичок покраснел, как рак в кипятке, и замахал книжкой:

— Да при чём тут малярия? Я о том, что мы поколениями читаем Чехова: «В человеке должно быть всё прекрасно», а сами лжём с утра до ночи, боимся свободы, как чёрт ладана, и друг друга мучаем по мелочам. Вот вы, гражданка Сидорова, вчера с соседкой из-за порога ругались так, что люстра ходуном ходила. А сегодня — о малярии.

Сидорова аж подпрыгнула:

— Я, может, за правду! А вы со своей клумбой хотите, чтобы мы сами землю рыли? Как в деревне? Это что же за свобода такая — лопату в руки брать? Пусть уж лучше ЖЭК командует, у них инструкция, а мне думать не надо. — И она покосилась на дядю Петю, который молча подметал скошенную траву в кучу, с видом человека, делающего своё дело и не желающего знать никаких клумб.

Тут из подворотни вынырнул молодой человек в кожаной куртке и с лицом вечного бунтаря. Он поправил солнечные очки, хотя день был пасмурный, и бросил:

— Вообще-то свобода — это когда мне никто не указывает, что делать. А клумба — это пережиток совка. Вы, дед, своим Чеховым нам голову морочите. Он писал для господ, а мы — пролетарии. У нас своя правда: хочешь жить — умей вертеться.

Старичок вздохнул так тяжело, что пенсне запотело, и сказал уже тише:

— Вы не поняли. Чехов не про господ писал, он про нас. Про то, как мы свободу на словах любим, а на деле вцепляемся в свой уют, как клещ в собачью шкуру. И ложь наша — она ведь не злая, она сладкая, как вата. Утром скажешь себе: «Я человек». А вечером: «Ай, ладно, не моя хата — не рушится».

И тут дядя Петя отложил метлу, выпрямился и сказал, чеканя слова, будто гвозди забивал:

— Вы тут все про свободу, а я, между прочим, сколько себя помню, всё с метлой да с лопатой. И что же это за свобода, если я мету, а кто-то плюет? И вы, с книжкой, — тоже плюете, только словами. Вот вы говорите «милосердие», а вчера прошли мимо пьяного, который лежал у подъезда, и даже не перешагнули, а обошли по газону. Это ваше милосердие?

Интеллигентный старичок открыл рот, но так и не нашёл, что ответить. Потому что пьяный действительно лежал, и он его видел, но подумал: «Не моя забота».

И тогда он сказал, уже не для всех, а будто выдыхая цитату:

— «Поколениями читают и слышат о правде, о милосердии и свободе — и всё же до самой смерти лгут…» Это Чехов. И он прав. Мы свободы боимся, потому что она, как рентген, просвечивает нашу пустоту. Мы мещане, господа. Мещанство наше — не в достатке, не в бедности, а в душе. Это когда высокие слова есть, а рук для них нет. Когда свобода нужна, но только в виде обещания, а не поступка. Она у нас, как комната, заставленная хламом: вроде вещи нужные — и клумба, и правда, и милосердие, — но всё задвинуто в угол — мешает ходить, мешает дышать.

Он поклонился и побрёл к дому, неся книжку под мышкой, как гроб с последней надеждой. Граждане на лавочке переглянулись. Сидорова поджала губы и уставилась в мутное окно подъезда. Молодой человек нахлобучил капюшон и уткнулся в телефон. Дядя Петя крякнул, закурил и молча побрёл в свою будку — туда, где висела инструкция для дворников, которую он знал наизусть и свято исполнял.

Прошло две недели. Пришли рабочие, оградили пустырь колышками, прибили табличку: «Придворовая территория. Ведутся работы». Прибили табличку криво, так что она висела вверх ногами. Но никто не стал перевешивать — потому что это уже не входило в смету. И ушли. Клумбы не было. Свободы тоже. Но все были довольны. И пошли по домам — кто ужинать, кто телевизор смотреть, потому что разговор о свободе, он, конечно, важный, но утомительный. Даже дядя Петя — он взял метлу и подмёл редкие травинки, что осмелились пробиться сквозь утоптанную землю, потому что чистота, по его разумению, была важнее любой красоты.

Потому что, граждане, наша свобода — как та самая ложь: она не видна, не пахнет, и, главное, за неё ничего не надо делать. А это самый удобный вид рабства. В котором мы, по словам Чехова, прожили, живём и будем жить, пока не перестанем бояться взять в руки лопату.

А это, граждане, как вы сами понимаете, случится нескоро. А точнее — никогда. Потому что лопата — она тяжёлая, свобода — она страшная, а привычка ждать, пока кто-то другой сделает, — она удобная, как старый диван. Так и будем жить: с Чеховым под мышкой и с инструкцией в голове. Пока нас не скосит.