На горе. А. Бирс

Эмброуз Бирс

(из воспоминаний о Гражданской войне в США)

На горе



Предисловие переводчика: Мрачный лавр Амброза Бирса

Очерк «На горе» (On a Mountain) занимает особое место в наследии выдающегося американского писателя и журналиста Амброза Бирса (1842–1914?). Российскому читателю Бирс знаком прежде всего как мастер гротескного военного рассказа («Случай на мосту через Совиный ручей», «Чикамога») и создатель язвительного «Словаря Сатаны». Однако его сугубо документальная, мемуарная проза долгое время оставалась в тени художественного вымысла. Данный текст публикуется на русском языке впервые.

Эссе вошло в цикл «Кусочки автобиографии» (Bits of Autobiography, 1909). Оно возвращает нас к самому началу Гражданской войны в США — к осени 1861 года. Девятнадцатилетний Бирс, едва успев записаться добровольцем в армию северян, оказывается в суровых ущельях Чит-Маунтин (ныне штат Западная Виргиния). Это не просто хроника военных действий, которых, по признанию автора, толком и не было, а глубокая психологическая рефлексия человека, пережившего крушение юношеских романтических иллюзий.

В тексте отчетливо прослеживаются три ключевые особенности бирсовского стиля:

Дегероизация войны. Бирс стал одним из первых в американской литературе, кто сорвал с войны парадный мундир. Он без прикрас показывает быт солдат — вчерашних мальчишек, которые строят нелепые «Вавилонские башни» из бревен и посылают возлюбленным еловую смолу, а уже на следующий день натыкаются на изуродованные трупы товарищей.

Фирменный черный юмор. Писатель не щадит чувства читателя. Сцена с одичавшими свиньями, пожирающими павших, или история о солдате по фамилии Эбботт, убитом ядром с его собственным именем — это не выдумка, а та самая зловещая, абсурдная реальность фронта, которую Бирс фиксирует с пугающей точностью.

Поэтика природы. Горы Аллеганы автор парадоксально называет «Отрадными горами» (Delectable Mountains — прямая отсылка к аллегории Дж. Баньяна «Путешествие Пилигрима»). Величественные пейзажи Западной Виргинии контрастируют с грязью и жестокостью человеческой бойни.

Бирс создавал эти воспоминания спустя почти полвека, незадолго до своего таинственного исчезновения в охваченной революцией Мексике. Вглядываясь в дымку прошлого, старый солдат словно пытается примирить чистый восторг юности, впервые увидевшей горы, с той леденящей брезгливостью, которую оставила в его душе война.

Предлагаемый перевод стремится бережно передать эту сложную бирсовскую интонацию — балансирующую на грани высокой поэзии, окопной правды и безжалостного сарказма.

Андрей Меньщиков





Говорят, лесоруб уже присмотрел те края у Чит-Маунтин и нашел их благодатными; еще я слышал, будто какие-то богатые господа побывали там и устроили охотничий заповедник. Должно быть, там и сейчас полно дичи, а лес, надо полагать, поредел. Но оглядываясь назад через пелену почти полувека, я вижу тот регион истинным царством очарования. Аллеганские горы видятся мне Отрадными горами. Помнится, их синие, бесконечные, хребет за хребтом, вершины вздымались над окутанными сном пурпурными долинами, «где, казалось, вечно царил послеполуденный час». Лишь в милях и милях оттуда, где твердь земная касается края небес, я различаю изъян в этой лазури — блеклую, едва заметную серую дымку над главным хребтом. То был дым вражеского лагеря.

То была осень «самого незабвенного года», 1861-го от Рождества Христова, и нашего собственного Героического века. Небольшая бригада необстрелянных солдат — войсками мы были только на бумаге — после всяческих злоключений и по вине бездарного командования оказалась, к собственному немалому изумлению, на перевале Чит-Маунтин. Мы удерживали дорогу, которая вела из Ниоткуда в Никуда в юго-восточном направлении. Некоторые из нас служили летом в трехмесячных полках, откликнувшись на первый призыв Президента. Остальные смотрели на нас с глубоким почтением как на «старых солдат». (Наш возраст, если его усреднить, составил бы, пожалуй, около двадцати лет на человека.)

Мы мнили себя аристократией военной службы; конца-краю не было нашим армейским забавам. Кое-кто доходил до того, что застегивал куртки на все пуговицы и причесывался. Мы уже бывали в деле, а именно: прогнали конфедератов у Филиппи («первое сражение в этой войне») и потеряли не меньше дюжины человек при Лорел-Хилл и Каррикс-Форд, откуда враг бежал в панике, Бог весть куда, лишь бы подальше от нас. Теперь нас «привели на передовую», чтобы подавить мятеж, который ни на миг не казался нам чем-то серьезным. Мы не сомневались, что бунтовщик — это отверженный Богом и ангелами негодяй, и каждый из нас почитал за особое счастье быть «призванным» для его искоренения силой оружия.

То был дивный край. Девять человек из десяти у нас отродясь не видели гор или хотя бы холма высотой с церковный шпиль, пока мы не пересекли реку Огайо. Описать чувства, которые вызывает первая встреча с горами, пожалуй, невозможно. Для людей с равнин, рожденных и выросших в степях Огайо или Индианы, горный край казался вечным чудом. Пространство обрело новое измерение: площади измерялись теперь не только длиной и шириной, но и толщиной.

Современная литература полна свидетельств того, что наши прадеды взирали на горы с отвращением и ужасом. Даже поэты конца восемнадцатого века отзывались о них не иначе как в бранных выражениях. Окажись у них несчастье прочесть начальные строки «Радостей надежды», они непременно подумали бы, что мистер Кэмпбелл сошел с ума и его следовало бы запереть, пока он не нанес себе вреда.

Равнинные жители, вторгшиеся в края Чит-Маунтин, были вскормлены иной верой, и для них Западная Виргиния — которой тогда, впрочем, еще не существовало как штата — предстала зачарованной землей. Как упоительно было созерцать ее первозданные красоты! С каким чистым восторгом вдыхали мы ароматы ели и сосны! С каким изумлением застывали мы перед зарослями лавра — настоящего лавра, как мы тогда думали, — который считался некогда великолепным украшением для чела прославленных римлян и мудрецов. Мы врезали его корни в кольца и трубки. Мы собирали еловую смолу и отсылали ее в письмах своим возлюбленным. Мы взбирались на каждый холм в пределах наших сторожевых линий и именовали его «пиком».

И вот однажды, в те безмятежные дни (зимородок тоже был там, болтая у каждого ручья, как он делает это по всему миру), мы дали еще один бой. Он не вошел в историю, но имел под собой реальную цель, хотя какой-то шутник из нашего штаба и назвал его «разведкой боем». Короткая и простая хроника того дня гласит: утром мы выступили, долго шли и к полудню развернулись цепью перед укрепленным лагерем противника на дальнем краю долины.

Наш командир проявил благоразумие: мы расположились вне досягаемости ружейного огня с их позиций. Недостатком такого маневра было то, что и враг оказался недосягаем для нас, ведь наши винтовки были ничуть не лучше его. К несчастью — можно сказать и так, никого не обидев, — у него оказалось несколько орудий, надежно защищенных брустверами, и из них он, к вящему неудовольствию своего ума и сердца, принялся палить по нам. Так что мы расстались с ним в гневе и вернулись на свое место, оставив на поле боя наших мертвецов — немного, но все же.

Среди них был парень из моей роты по фамилии Эбботт. Имя его не имеет значения. Я вспоминаю о нем потому, что его гибель сопровождалась странным обстоятельством. Он лежал ничком, уткнувшись лицом в землю, и был убит наповал случайным пушечным ядром, которое прикатилось к нему на излете. Снаряд оставался в его теле, пока его не извлекли. То было сплошное круглое ядро, отлитое, очевидно, на каком-то частном заводе, владелец которого, свято чтя законы против контрафакта, выбил на нем свое клеймо. На нем прямо в металле, слегка вдавленными буквами, было выведено имя: «Эбботт». Вот чему я свидетель. Самого момента гибели я не видел.

После этого, когда ночи переняли привычку леденить кровь, а утреннее солнце являлось, словно дрожа от стужи, мы поднялись на самую вершину Чит-Маунтин, чтобы удерживать перевал, через который никто и не думал прорываться. Здесь мы валили лес и строили из исполинских бревен дома (обращенные фасадом из Ниоткуда в Никуда), просторные для жилья и снабженные бойницами для вящего посрамления супостата. Длинные бревна — мы гордились своим умением их валить и тесать! Точность, с которой мы подгоняли их одно к другому по шнуру, не оставляя щелей для пуль, изумила бы циклопов. Окна мы забирали толстыми ставнями, скрепляя их сквозными болтами, дабы они стали «самой надежной защитой от врага».
Когда мы завершили эту крепость, мы набросали на карте регулярной армии чертеж нашего форта, переименовали несколько холмов и несколько минут потолковали с нашим командиром. Затем мы оставили по одной роте с каждой стороны дороги (чтобы они сами о себе позаботились) и встали лагерем на две мили ниже по склону. Но у регулярной армии так и не поднялась рука снести наши «Вавилонские башни», и их фундаменты до сих пор свидетельствуют о гении американского добровольческого воинства.

Мы были первыми защитниками дикой природы в районе Чит-Маунтин, ибо хотя мы и охотились в сезон и не в сезон на столь обширном пространстве, на какое только осмеливались заходить, дичи от этого убавлялось меньше, чем от одного-единственного выстрела тех вероломных местных жителей, которых мы распугали. Медведей там было пруд пруди, оленей — без счета. Не один зимний день, по колено в снегу, автор этих строк выслеживал косолапого до самой берлоги, где, признаться, обычно его и оставлял. Я согласен со своим безвременно ушедшим другом, покойным поэтом Робертом Виксом:

Погоня, мнится мне, милей,
Когда добычи нет при ней.

Вряд ли стоит сомневаться, что богатые спортсмены, устроившие ныне заповедник в краях Чит-Маунтин, найдут там изобилие дичи — если только она не вымерла с 1861 года. Мы-то оставили ее в целости.

И все же охота и праздность не составляли всей программы нашей жизни на том диком хребте с его мохнатой шубой из елей и пихт и в прибрежных низинах, которые он разделял. Время от времени случалась и война. Изредка вспыхивали дела на аванпостах. Иногда предпринималась опасная разведка в глубь вражеской территории, упорядоченная, как я слышал, скорее ради видимости какого-то действия, нежели с надеждой на реальный военный результат.

Но в один прекрасный день поползли слухи, будто крупные силы врага движутся на наши позиции, расположенные в нескольких милях отсюда, на вершине главного Аллеганского хребта — в лагере, за чьим бледно-голубым дымом мы наблюдали долгими томительными днями. То было движение по всем правилам тогдашней ученической поры военного искусства: двумя колоннами, которые должны были обрушиться на противника с противоположных сторон в один и тот же миг. Ведомые по неизведанным дорогам ненадежными проводниками, натыкаясь на непредвиденные препятствия, разделенные милями пути и лишенные всякой связи, эти две колонны неизменно терпели неудачу в выполнении маневра с должной скрытностью и точностью.

Враг же, пользуясь тем неоценимым военным преимуществом, которое на гражданском языке зовется «окружением», всегда громил атакующие колонны поочередно: либо обращая в бегство одну из них, еще теплую от крови, либо пугая вторую до полусмерти.

В один ясный зимний день мы спустились из своего орлиного гнезда; в одну ясную зимнюю ночь мы взошли на противоположный лесистый хребет. Как романтично все это было! Закатные долины, полные таинственной глубины; вершины, залитые и пронизанные лунным светом; длинная долина Гринбриера, тянущаяся неведомо к каким безмолвным городам; сама река, мерцающая под своим «астральным телом» из тумана! А к этому примешивалась еще и «острота опасности».

Вдруг впереди раздались выстрелы. Затем последовало долгое ожидание. Пока мы пробирались вперед, мы наткнулись на что-то... на какие-то вещи, лежащие у дороги. Во время очередной заминки мы осмотрели их, с любопытством приподнимая одеяла с их желтовато-серых лиц. Как отвратительно они выглядели со своими испачканными кровью пустыми, остановившимися глазами и обнаженными зубами — судорога свела их губы! Мороз уже принялся выбеливать их испачканную одежду. Мы были патриотичны как никогда, но нам совсем не хотелось оказаться на их месте. Целый час после этого приказ соблюдать тишину в строю был излишним.

Двигаясь в обратном направлении на следующий день — побитое, павшее духом и измотанное войско, немощное от усталости и свирепое от поражения, — те из нас, в ком еще теплилась жизнь, заметили, что эти тела изменили свое положение. Казалось, они сбросили с себя часть одежды, которая валялась рядом в беспорядке. Выражение их лиц тоже обрело новую пустоту — у них не было лиц.

Едва голова нашей растянувшейся колонны достигла этого места, как началась беспорядочная стрельба. Можно было подумать, что живые отдают почести павшим. Но нет: это была казнь. В роли приговоренных выступало стадо одичавших свиней. Они пожирали тела наших погибших товарищей, но — какая трогательная брезгливость — мы не стали есть этих свиней.

Охота на разную дичь в краях Чит-Маунтин была отменной, даже в 1861 году.