Всевидящее Око

Глава 1. Муром. Мальчик и притча

Лето 1896 года. Муром.
Июльский день пах разогретой на солнце речной водой, пылью, свежескошенным сеном и горелым машинным маслом — отцовские пароходы «Общества пароходства по реке Оке» стояли у пристани сразу за садом.
Широкий подоконник на втором этаже купеческого дома был прохладным. Володя сидел, поджав колени, и смотрел, как по мутной глади Оки медленно ползёт тяжелая черная баржа. Из дома доносился ровный, размеренный стук напольных часов и тяжелый запах восковых свечей. Внизу мать, Елена Николаевна, позвала служанку. Голос её был тихим, почти шепотом, но внизу тут же заскрипели половицы, зазвенели чашки.
Заметив на пристани знакомую фуражку отца, Володя спрыгнул с подоконника и выскользнул за дверь.
На пристани суетились грузчики. Перепуганные, мокрые от пота спины, грохот деревянных трапов, ругань и хруст зерновых мешков. Володя юркнул мимо отца прямо в узкий люк, ведущий в машинное отделение.
Здесь стоял густой, тяжелый жар. Грохотали поршни, шипел вырывающийся из клапанов пар, пахло разогретым железом. В углу, под латунным щитком, то и дело проскакивала синяя искра, и маленькая лампочка над проходом судорожно мигала.
Володя достал из кармана складной ножик, огляделся — кочегар с лопатой стоял спиной — и кончиком лезвия пододвинул ослабшую медную клемму на место. Лампочка вспыхнула ровным, желтым светом.
Чья-то тяжелая, жесткая ладонь легла Володе на затылок. Отец, Козьма Алексеевич, окинул взглядом щиток, потом мальчика, надвинул брови, но пальцы на затылке слегка ослабли.
— Смотри у меня, — буркнул отец, оттирая ветошью мазут с пальцев. — Ток — он безжалостный. Не лезь куда не надо.
Володя вытер испачканный лбом рукав и промолчал, но весь вечер не спускал глаз со своих испачканных мазутом ногтей, выставляя руки на стол чуть дальше, чем обычно.
Вечером его взяли в церковь. После всенощной старый священник отец Николай подозвал мальчишек к боковому приделу. В полутьме храма горела только одна плакучая свеча перед темным ликом.
— Есть Всевидящее Око, — простуженно прохрипел отец Николай, поднимая вверх сухой палец. — Ни тела у него нет, ни рук, ни ног. Один только глаз. И этот глаз видит всё. Пароход ли идет по реке — видит. Наломал ли ты веток в чужом саду — видит. Шепчешь ли ночью под одеялом, думаешь ли в самом тайном уголке сердца — всё знает. Никуда от него не спрячешься. Ни в лес, ни в подвал, ни на дно Оки. Смотрит отовсюду.
Соседский мальчишка Митька испуганно икнул и сжал в кулаке крестик.
Володя не перекрестился. Он смотрел на темный лик в позолоченной раме, на пламя свечи, отражавшееся в глазах священника. В ушах все еще шумел пар из машины, а перед глазами стояла темнота речного плеса.
«А ежели сделать такой глаз из… меди и стекла? — подумал он, сжимая пальцы в кармане. — Не божий, а настоящий. Поставить его на мачту парохода... Или на колокольню. Чтобы он видел, что делают в Нижнем Новгороде. Или прямо сейчас на том берегу...»
На обратном пути отец молча держал его за руку. Володя шел, спотыкаясь о булыжники мостовой, и смотрел на темные силуэты домов. Дома они казались ему слепыми коробками, запертыми изнутри.
В спальне Володя долго лежал с открытыми глазами, разглядывая лепную розетку на потолке. В темноте она казалась огромным круглой линзой. Было жутко от мысли, что за тобой кто-то смотрит, но руки чесались достать отвертку.
Утром он уже крутился возле отцовского письменного стола. Едва Козьма Алексеевич ушел на пристань, Володя забрал из футляра тяжелую латунную лупу на слоновой ножке.
Весь день он просидел у бревенчатой стены сарая. Солнце жгло затылок. Володя двигал стекляшку то ближе к бревнам, то дальше, пока расплывчатое пятно не сжалось в ослепительную, дрожащую точку. От сухого дерева пошел тонкий сизый дымок.
Володя затаил дыхание. Внутри яркого кружка на шершавой коре он вдруг увидел мелкие, пыльные волокна дерева, которых не было видно просто так.
— Смотри, — шепнул он яркой точке. — Смотри туда, где ничего не видно...
Елена Николаевна остановилась у сарая с корзиной для белья.
— Опять отцовские вещи таскаешь, — вздохнула она, не повышая голоса. — Глаза испортишь. Лучше бы сидел над азбукой, осенью перед испытателями в училище позориться будешь.
Володя зажал лупу в кулаке за спиной и покорно наклонил голову, но когда мать отошла, аккуратно провел пальцем по обугленной точке на бревне.
За ужином отец ел молча, тяжело отдуваясь над чашкой чая.
— Папа, — тихо спросил Володя, размазывая варенье по блюдцу. — А если поставить стекляшку на самую высокую мачту... Наш пароход из Нижнего будет видно?
Козьма Алексеевич ложкой звякнул о край чашки, посмотрел на сына из-под мохнатых бровей: — На то тебе глаза даны, чтобы под ноги смотреть. А дальше Нижнего только Бог видит. Не забивай голову дурью.
Володя опустил глаза в блюдце. В темноте жидкого чая отражалась висящая над столом керосиновая лампа — маленьким, дрожащим золотым глазом.

Глава 2. Петербург. Ученик Розинга

Осень 1907 года. Нева тянула сырым холодом, мокрые листья липли к гранитным парапетам набережной.
В аудитории физического института Технологического института пахло сырым сукном и меловой пылью. Студенты, гремя скамьями, валились к выходу. Зворыкин мялся у тяжелой дубовой двери, перекладывая из руки в руку потертую фуражку.
Профессор Розинг медленно укладывал в кожаный портфель исписанные мелом стеклянные пластины.
— Борис Львович… — Зворыкин шагнул вперед. Голос от волнения дал трещину. — Я по поводу вашей статьи про «электрическую телескопию». Возьмите меня помощником. В лабораторию.
Розинг остановился, не застегивая замок портфеля. Взгляд его из-под очков с толстыми стеклами был сухим и усталым.
— В совете института меня зовут фантазером, Зворыкин. Вы в курсе? Механики смеются за спиной. Вы хотите тратить вечера на то, над чем смеются?
Зворыкин молча достал из кармана пальца сложенный вчетверо лист. На нем тушью были перечерчены схемы розинговского патента — с исправленной вручную разводкой катушек.
— На схеме в «Журнале Русского физико-химического общества» ошибка в питании анода, — тихо сказал студент. — Я пересчитал. С таким током луч не отклонится.
Розинг взял лист. Долго разглядывал мелкий, упрямый почерк на полях, потом достал из кармана ключ на длинном латунном цепочке и положил на край стола.
— Завтра в шесть. Дверь в торце подвального коридора. Не опаздывайте — замки отпираю один раз.
На следующий день без четверти шесть Володя уже стоял у тяжелой дубовой двери в конце цокольного этажа. Из-за двери не доносилось ни звука. Когда на карманных часах стрелка коснулась шести, внутри с сухим щелчком повернулся ключ.
Дверь отворилась. Розинг, уже в засаленной рабочей блузе, молча отступил в сторону, впуская его внутрь.
Володя переступил порог — и сразу уперся взглядом в низкий сводчатый потолок. Лаборатория располагалась прямо под лекционными аудиториями. Вытянутые под самым потолком узкие окна были затянуты многолетней пылью, так что вечерний свет пробивался внутрь тусклыми серыми полосами.
В воздухе густо стоял незнакомый, въедливый запах: смесь канифольного дыма, ртути, горячего машинного масла и кислого душка от ровных рядов аккумуляторных батарей.
Но главное было в центре комнаты. На длинном, изрезанном ножами верстаке покоилась громоздкая туша прибора: два зеркальных барабана на общем валу, дуговая лампа в ржавой жестянке от галетного печенья и стеклянный баллон с тусклым зеленоватым дном.
— Пальто вешайте на гвоздь у двери, — не поворачиваясь, произнес Розинг. — И берите ветошь. Начнем с чистки контактов.
Первый месяц Розинг почти не разговаривал. Он лишь указывал подбородком: «Масло в насосе смените», «В горелке низкий газ, добавьте», «Перепаяйте ввод на трубке. Капля затекла» и в этом же роде.
Пальцы Володи быстро покрылись мелкими порезами от тонкого стекла и черными, неотмываемыми точками от паяльной кислоты. Однажды, когда он в третий раз за вечер пытался запаять подтекающий деформированный ввод в вакуумную трубку, стекло с сухим треском лопнуло. Володя замер, не разжимая пинцета.
Розинг, не поворачивая головы от своего стола, тихо произнес: — Не жмите. Стекло не железо, оно нажим чувствует. Сделайте вдох. Выдох. Возьмите новую заготовку.
К полуночи подвальные окна окончательно стемнели. Дуговая лампа трещала, выбрасывая синеватые вспышки. Свет падал на решетку из четырех стальных прутьев, зажатую в тисках в углу. Вращающиеся барабаны ловили этот свет и сбрасывали на фотоэлемент.
Зворыкин сидел у приемной трубки в соседней выгородке, вращая ручку реостата. Руки затекли.
— Вакуум падает, — позвал он. — Опять воздух сосёт через замазку.
— Накачивайте, — отозвался из тьмы Розинг.
Володя взялся за рычаг ртутного насоса. Раз. Два. Тягучий, тяжелый звук. Раз. Два. В груди жгло от усталости.
— Смотрите! — вырвалось у него.
На зеленоватом донце трубки мелькнули четыре светлые, мутные полосы. Они дрожали, плыли в сторону, как водоросли в реке, но это были они — четыре полосы стальной решетки из соседней комнаты.
Розинг подошел сзади. В темноте блеснул огонек его папиросы. Профессор наклонился так низко, что Володя почувствовал запах табачного дыма и суконного сюртука.
— Не крутите ручку, зафиксируйте, — шепнул Розинг.
Полосы дернулись и растаяли. В трубке снова остался только тусклый, бессмысленный зеленый огонек.
Розинг медленно выдохнул дым.
— Четыре строки. Из ста необходимого. Но уже не темнота, Зворыкин. Уже не темнота.
Они вышли на улицу в три часа ночи. Набережная была пуста, под фонарями блестел мокрый булыжник. Розинг долго выбивал пепел из трубки о гранитный столбик.
— Механики из Общества говорят, что мы страдаем детскими болезнями, Володя, — сказал он, глядя на темную Неву. — Что механический диск Пауля Нипкова проще и надежнее электронного луча.
— Проще, — согласился Зворыкин, кутаясь в поднятый воротник. — Но у диска есть предел скорости. А у луча — нет. Электрон невесом.
Розинг впервые за все месяцы коротко, сухо усмехнулся: — Вот и объясните это им в мае.
22 мая 1911 года в подвал спустились члены Русского технического общества. Господа в добротных пальто и крахмальных воротничках с опаской оглядывали провода и заляпанный канифолью верстак.
Розинг молча кивнул Зворыкину.
Володя щелкнул рубильником. Загудел трансформатор, дуговая лампа вспыхнула слепящим белым светом. Застрекотал привод зеркальных барабанов.
Гости сгрудились у маленького окошка в деревянной перегородке. На дне стеклянной трубки, прорезая зеленый фосфор, четко и неподвижно лежали четыре белые светящиеся полосы.
Один из профессоров достал пенсне, водрузил на нос, наклонился к самому стеклу.
— Это... отражение? Оптический фокус через систему зеркал?
— Это электрический ток, — чеканя слова, ответил Розинг. — Решетка стоит за капитальной кирпичной стеной. Связь — только по двум медным проводам.
Профессор снял пенсне, постучал им по ладони, посмотрел на испачканного сажей Зворыкина, стоящего у рубильника, и пожал плечами: — Забавно, Борис Львович. Весьма забавно. Но практического применения у этого... лабораторного опыта, сами понимаете, нет. Кому нужно смотреть на четыре полосы через систему из пуда стекла и киловатта электроэнергии?
Когда шаги гостей затихли в коридоре, Розинг сел на деревянный ящик из-под аккумуляторов. Достал папиросу, но зажигать не стал.
— Запомните этот день, Володя, — тихо проговорил он, глядя на остывающую трубку. — Когда-нибудь этот прибор будет в каждом доме. Он будет показывать им войну, коронации, чужие города... Тот, кто дает людям такой глаз, берет на себя грех за все, что они через него увидят.
Зворыкин молча протирал ветошью латунные детали барабана. В затихающем гуле приборов ему казалось, что из зеленого донца трубки на него смотрит тот самый всевидящий глаз из церкви его детства.
Весной 1912 года, после защиты диплома, Розинг вызвал его в пустую аудиторию. На столе лежала плотная конвертная бумага с синим штампом Coll;ge de France.
— Поедете в Париж. К Полю Ланжевену, — Розинг подвинул конверт. — Я списался с ним. У него лучшая вакуумная лаборатория в Европе. Сделайте там нормальный фотоэлемент. Здесь мы уткнулись в стену.
— А вы? — Зворыкин не прикоснулся к конверту. — Мы же только начали собирать новую схему развертки...
Розинг поднялся, подошел к окну. За стеклом шумел весенний Петербург — извозчики, трамваи, пестрая толпа.
— А я останусь здесь. Мое дело — доказать, что луч работает. Вы это увидели. Теперь поезжайте и научите этот луч видеть так же четко, как видим мы с вами.
Зворыкин взял конверт. Внутри прощупывался пухлый лист рекомендательного письма и чертеж их последней трубки, перечеркнутый размашистой рукой Розинга: «В добрый путь, Володя».








Сцена: Разговор тет-а-тет

(Москва, конец 1933 года. Поздний вечер. Кабинет в лаборатории на улице Радио. За окном мокрый снег. На столе — чертежи иконоскопа и разобранный кинескоп. Горит одна настольная лампа.)
Зворыкин сидел, склонившись над чертежом, когда дверь тихо открылась. Катаев вошёл без стука. Снял мокрое пальто, повесил на спинку стула и остановился посреди комнаты.
— Семен Исидорович… — Зворыкин поднял голову. — В такое время?
— А когда ещё можно поговорить без свидетелей? — Катаев не сел. Голос был ровный, но слишком ровный. — Я читал сегодняшний отчёт для ЦК. Там снова только ваше имя. «Система Зворыкина». «Трубка Зворыкина». Как будто остальных не существовало.
Зворыкин отложил карандаш.
— Отчёт пишут не я. И система действительно работает. В отличие от многих красивых схем на бумаге.
Катаев сделал шаг вперёд.
— Вы прекрасно знаете, что я подал заявку раньше. На полтора месяца. Мозаичный фотокатод, накопление заряда, коммутация лучом — всё это было у меня. Вы просто быстрее получили стекло, вакуум и людей, которые умеют дуть трубки. Потому что за вами стоит…
Он запнулся, но всё же договорил:
— …потому что за вами стоит он.
В кабинете стало совсем тихо. Зворыкин медленно встал. Ему было сорок пять, Катаеву — двадцать девять. Между ними лежала не только разница в возрасте.
— Скажите прямо, Семен Исидорович. Вы считаете, что я украл вашу идею?
— Идею — нет. — Катаев наконец сел, но на краешек стула. — Идею украсть нельзя. Вы украли право на неё. Право называться первым. Вы превратили научный спор в вопрос политической лояльности. И теперь любой, кто скажет «Катаев тоже», будет выглядеть как человек, который идёт против линии.
Зворыкин подошёл к окну. Смотрел на тёмную улицу.
— А вы бы хотели, чтобы телевидение осталось красивой теорией? Чтобы ещё десять лет мы спорили на учёных советах, чья схема изящнее, пока в Америке и Германии уже будут показывать парады и речи? Я видел, что происходит со страной. Нам нужно было не совершенство. Нам нужно было изображение. Живое. Сегодня.
— Ценой правды? — тихо спросил Катаев.
Зворыкин обернулся.
— Правда в том, что трубка заработала у меня раньше. Не потому что я умнее. А потому что мне дали возможность не ждать. Вы думаете, я этого не понимаю? Думаете, мне приятно, когда в отчётах вычёркивают ваши фамилии? Но я выбираю между вашей обидой и тем, чтобы страна получила глаза. И я выбираю второе.
Катаев долго молчал. Потом сказал почти шёпотом:
— А когда-нибудь вы пожалеете, что выбрали именно так?
Зворыкин не ответил сразу. Подошёл обратно к столу, взял карандаш, покрутил его в пальцах.
— Наверное, да. — Он впервые за весь разговор посмотрел Катаеву прямо в глаза. — Но уже будет поздно. И трубка всё равно будет называться моей. Даже если внутри неё наполовину ваша мысль.
Катаев встал. Надел пальто.
— Значит, мы враги?
— Нет. — Зворыкин покачал головой. — Мы просто стоим по разные стороны одной и той же двери. Вы хотите, чтобы её открыли честно. Я хочу, чтобы она открылась вообще.
Катаев кивнул. Вышел, тихо прикрыв дверь.
Зворыкин ещё долго сидел в пустом кабинете. Потом погасил лампу и остался в темноте — один, с работающей трубкой, которая уже светила чужим именем.

Зворыкин остался стоять посреди кабинета.
Дверь закрылась почти беззвучно, но щелчок замка прозвучал громче любого крика. Несколько секунд он просто смотрел на тёмное дерево двери, будто ожидал, что Катаев сейчас вернётся и скажет что-то ещё. Не вернулся.
Зворыкин медленно опустился в кресло. Руки лежали на подлокотниках неподвижно, пальцы слегка подрагивали — он это заметил и сжал кулаки, чтобы остановить дрожь. В ушах всё ещё звучал голос Катаева: «Вы украли право на неё».
Он закрыл глаза.
В темноте под веками вспыхнули чужие лица — Розинг, который когда-то говорил ему: «Не гонись за приоритетом, гонись за истиной». Потом — лицо Сталина в полутёмном кабинете Кремля, тяжёлый взгляд, короткая фраза: «Делайте. Остальное я беру на себя». И вот теперь это «остальное» лежало на нём тяжёлым, холодным грузом.
Зворыкин открыл глаза. На столе по-прежнему лежали чертежи. Иконоскоп. Его иконоскоп. Он протянул руку, провёл пальцем по линии мозаики — той самой, которую Катаев нарисовал раньше. На секунду ему захотелось взять карандаш и написать рядом мелким почерком: «С. И. Катаев, сентябрь 1931». Рука зависла в воздухе и опустилась.
Он встал, подошёл к окну. За стеклом мокрый снег уже превратился в грязь. Где-то там, в темноте, Катаев шёл домой — молодой, злой, правый и бессильный. Зворыкин поймал себя на странном чувстве: не злости и не торжества, а тяжёлой, почти физической усталости. Как будто он только что поднял огромный камень и понял, что теперь должен нести его до конца жизни.
Он вернулся к столу, зажёг лампу ярче и снова склонился над чертежом. Рука стала твёрдой. Черта легла ровно.
Но когда он выпрямился и погасил свет, в темноте кабинета ещё долго стоял чужой, тихий, обвиняющий голос.

Зворыкин воспринял критику Катаева не как научный спор и не как личную обиду — а как удар в самое уязвимое место.
Пока Катаев говорил, Зворыкин внешне оставался спокоен. Он даже отвечал резко и уверенно. Но внутри всё было иначе.
Слова «Вы украли право на неё» попали точно. Зворыкин всегда знал, что его преимущество — не только в уме и опыте. Он прекрасно понимал: без сталинского покровительства, без особого снабжения, без права брать лучших людей и лучшие материалы его система могла бы появиться на несколько лет позже. А может, и вообще застряла бы на уровне лабораторных опытов, как у многих других. Катаев просто произнёс вслух то, что Зворыкин старательно не позволял себе думать до конца.
В первые минуты после ухода Катаева доминировало раздражение и даже злость.
«Молодой, горячий, ничего не понимает. Ему бы ещё десять лет работать в условиях, в которых я работал после революции — тогда бы посмотрел, как звучат красивые слова о приоритете».
Но злость быстро схлынула. Осталось тяжёлое, вязкое чувство вины, смешанное с упрямством. Зворыкин признавал про себя: да, Катаев раньше подал заявку. Да, идея накопления заряда пришла к ним почти одновременно. Но дальше начиналась другая логика — логика результата. И в этой логике Зворыкин считал себя правым.
Самое болезненное было в другом. Катаев обвинил его не просто в использовании административного ресурса. Он обвинил его в том, что Зворыкин согласился на эту игру. Что он принял правила, при которых правда становится вторичной, а имя — инструментом власти. И именно это Зворыкин не мог до конца опровергнуть даже самому себе.
Позже, уже ночью, оставшись один, он несколько раз мысленно возвращался к разговору. Каждый раз пытался найти более жёсткий, более убедительный ответ. И каждый раз понимал: убедительного ответа нет. Есть только выбор, который он сделал когда-то в 1920-м, и теперь этот выбор требовал платы.
Критику Катаева Зворыкин воспринял как зеркало. И отражение в этом зеркале ему не понравилось.


Зворыкин ответил на обвинения Катаева жёстко, почти холодно, но без крика. Он не оправдывался и не извинялся — он защищал свой выбор.
Вот как это прозвучало в тот вечер:
— Вы говорите «украл право». Какое право, Семен Исидорович? Право на идею? Идея не принадлежит никому, пока она не стала работающей машиной. Вы подали заявку раньше — это факт. Я это знаю. Но заявка — это ещё не трубка. А трубка, которая даёт изображение, появилась у меня. Не потому что я украл вашу мысль. А потому что мне дали возможность не ждать, пока комиссия согласует фонды, пока завод найдёт чистое стекло, пока кто-то решит, можно ли вообще заниматься «дальновидением» в стране, где ещё не хватает обыкновенных лампочек.
Он помолчал, потом добавил тише, но твёрже:
— Вы хотите честной науки. Я тоже хотел. Когда-то. Но я видел, как расстреливают людей за то, что они служили в старой армии. Я видел, как хорошие инженеры исчезают, потому что их фамилия показалась кому-то подозрительной. И я понял простую вещь: если хочешь, чтобы твоя работа жила, ты должен принять правила, которые тебе дают. Иначе твоя правда останется в ящике стола, а экран так и не загорится.
На прямое обвинение в том, что он воспользовался властью, Зворыкин ответил почти вызывающе:
— Да. Я воспользовался. И буду пользоваться снова. Потому что выбираю между вашей обидой и тем, чтобы страна получила глаза. И я выбираю второе. Можете считать это предательством науки. Я считаю это единственным способом, которым наука в этих условиях вообще может победить.
После этих слов он замолчал. Больше он ничего не стал добавлять. Не стал смягчать, не стал предлагать компромисс, не сказал ни слова о том, что когда-нибудь имя Катаева тоже будет названо. Он просто поставил точку: выбор сделан, и он за него отвечает.
Именно эта жёсткость и отсутствие попытки оправдаться сильнее всего задели Катаева. Зворыкин не спорил о фактах. Он принял обвинение — и отказался считать его преступлением.