Да нет, наверное

Самая большая трагедия человечества вовсе не в том, что мы не можем договориться о смысле бытия. Трагедия в том, что когда муж просит жену «купить что-нибудь на вечер , к условному чаю», он в своей голове уже мысленно открывает холодную бутылочку пива и чистит жирную воблу. А она покупает.... сушки.
Потому что в её личной вселенной «к чаю» — это то, что долго жуется, а не то, от чего пахнет рыбой на всю кухню. На этом моменте великий диалог цивилизаций окончательно ломается, и начинается тихая ментальная война, в которой каждый сражается с ветряными мельницами в собственной голове.

Великие философы прошлого потратили тонны чернил, чтобы доказать: мы одиноки. Существует термин «солипсизм» — учение о том, что весь мир вокруг нас, включая начальника, тещу и кота, — это лишь галлюцинация нашего собственного сознания. И если присмотреться к тому, как люди общаются, солипсисты чертовски правы. Мы никогда не слушаем собеседника. Мы слушаем то, что, по нашему мнению, он должен был сказать, исходя из его выражения лица, знака зодиака и погоды за окном.

Когда кто-то говорит нам глубокую философскую фразу, наш мозг не пытается расшифровать чужой космос. Он лениво лезет в свой внутренний чулан, достает оттуда старый шаблон, натягивает его на чужие слова и удовлетворенно кивает: «Ага, понятно, он имеет в виду вот это». В итоге два человека могут два часа увлеченно спорить, расстаться в полной уверенности, что победили в дискуссии, хотя на самом деле каждый из них всё это время просто очень громко разговаривал сам с собой. Мы все — узники Платоновской пещеры, которые пытаются судить о качестве чужой жизни по кривым теням на стене, да еще и обижаются, если чужая тень выглядит как-то не так.

Особый круг ада в этой языковой пещере занимают конструкции вроде «да нет, наверное», «нет, неплохо» или «сейчас, только шнурки завяжу». Это лингвистические мины, созданные специально для того, чтобы окончательно запутать следствие. И тут на цену неизбежно выходит классический страх: «О боже, что станет говорить какая-нибудь условная Марья Тимофеевна!»

И вот в этот самый миг ловушка домысливания захлопывается с оглушительным треском. Наш мозг, услышав этот пассаж, мгновенно расслабляется: «О, ну это же классика, это точно Александр Сергеевич Пушкин!». Мы удовлетворенно киваем, подставляем готовый школьный шаблон и... садимся в глубокую лужу. Потому что в суровой реальности княгиня была Алексевной, а написал эту строчку вовсе не Пушкин, а Александр Сергеевич Грибоедов в финале «Горя от ума».

Мы путаем двух главных авторов девятнадцатого века, меняем отчества, дорисовываем контекст, которого не было, и делаем это прямо в процессе чтения статьи о том, как люди путают контексты и домысливают смыслы. И это прекрасный, чистый триумф иронии. Мы общаемся не с реальными авторами и текстами, мы общаемся со своими смутными воспоминаниями о них.

Но признавать, что мы все, мягко говоря, немного ограничены в своем восприятии — занятие опасное. Люди не любят, когда им деликатно намекают на массовую интеллектуальную слепоту. Обижаться на собственную глупость — больно, обижать других — негуманно (да и некому, ведь другие — это тоже мы).

И вот здесь на сцену выходит спасительная ирония.
Ирония — это единственный легальный способ признать, что мы все понятия не имеем, что происходит, но при этом сохранить лицо. Это понимание того, что абсолютное взаимопонимание невозможно, да и, честно говоря, не очень-то нужно.

 Ну и пусть мы обречены на вечный монолог в пустоту. В конце концов, если мир — это всего лишь проекция моего ума, то премия к зарплате — это тоже проекция. Но, согласитесь, завернутая в хрустящий конверт проекция делает этот иллюзорный диалог с самим собой гораздо более приятным и осмысленным. В конце концов, если никто никого не понимает, то хотя бы бухгалтерия должна понимать  без слов