Пока я жив. Глава 5. Анатолий

Мы вышли из клуба в тот самый час, когда солнце уже клонится к закату, но воздух ещё тёплый, пропитанный золотым сентябрьским светом. Я чувствовал приятную, глубокую усталость, растекавшуюся по всему телу, — ту самую, после которой всегда наступает ясность в голове и лёгкость в мышцах. Рядом шагал Павел, и по его пружинистой, но расслабленной походке я видел: пар вышел. Злость перегорела, вытекла из него вместе с потом на ринге. Осталась только усталость пополам с чем-то похожим на тихое удовлетворение.

Мы сели в машину. Я повернул ключ, «Волга» завелась ровно, мягко, как всегда. Выехали со двора клуба, свернули на проспект. В салоне пахло кожей сидений, нашим одеколоном и ещё чем-то неуловимым — может, той самой усталостью, которая после хорошей тренировки становится почти осязаемой.

Павел откинулся на сиденье, вытянул ноги, положил руку на дверцу. Я глянул на него и вдруг почувствовал, как губы сами растягиваются в улыбке.

— Ну что, Паха, — сказал я, не глядя на него, — а скажи-ка, кто тебя в третьем раунде в угол-то загнал, а?

Он хмыкнул.

— Это ты загнал? — в его голосе зазвучала знакомая, мальчишеская интонация. — По-моему, это я тебя к канатам прижал, пап. Ты просто забыл отдышаться.

— Я? Забыл? — я картинно возмутился. — Это я тебе давал работать, чтобы ты не расстроился раньше времени. Надо было тебя хоть немного поддержать морально. Дам, думаю, пацану в себя поверить.

— Ага, конечно, — Павел засмеялся. — Поддерживал ты меня, как в тисках, в углу-то. Я думал, мне вентиляцию перекрыло, так ты меня приложил.

— Ну а как ты хотел? Не в поддавки же с тобой играть, — я хохотнул. — Ты уже не тот пацан, которого я когда-то в зал привёл. С тобой сейчас вполсилы нельзя. Чуть дашь слабину — и спать ляжешь.

Он хмыкнул, польщённый.

— Ну, не скромничай, пап. У тебя удар всё ещё тяжёлый. Я до сих пор левое плечо чувствую, куда ты мне правым боковым зарядил.

— Так это я ещё сдерживался, — поддел я.

— Ну да, конечно! — Павел даже приподнялся на сиденье. — А кто после второго раунда капу выплюнул и дышал, как паровоз?

— Это я для виду, — не сдавался я. — Чтобы ты расслабился и подставился. Тактика.

— Ну-ну, — он засмеялся уже в голос, и я не выдержал, засмеялся следом.

Так мы и ехали — перебрасываясь шутками, подтрунивая друг над другом, вспоминая подробности спарринга. Мужской смех то и дело заполнял салон, и от этого становилось легко, по-настоящему легко. Я поймал себя на мысли, что вот ради таких минут, наверное, и стоит жить. Когда рядом сын, уже почти взрослый мужик, и мы говорим на одном языке. Смеёмся над одним и тем же. Понимаем друг друга без лишних слов.

— А помнишь, как я тебя первый раз на ринг вытащил? — спросил я, выруливая на перекрёсток. — Тебе двенадцать было. Ты ещё боялся ударить.

— Ничего я не боялся, — фыркнул Павел. — Просто не хотел тебя расстраивать.

— Это ты сейчас так говоришь. А тогда стоял, как столбик, и моргал. Я тебе говорю: бей, Паш. А ты мне: а вдруг тебе больно будет?

Он захохотал.

— Ну, я же маленький был. Думал, что если ударю отца, то он меня из дома выгонит.

— А теперь, значит, не боишься?

— Теперь я знаю, что ты терпишь, — он подмигнул. — Ты же сам сказал: сдерживался.

— Ах ты ж, — я шутливо замахнулся на него кулаком, но он ловко отстранился к окну, продолжая смеяться.

Мы были так увлечены разговором, что на одном из перекрёстков я слишком поздно заметил, как справа резво выскочила «шестёрка», решившая проскочить на жёлтый. Я крутанул руль, ударил по тормозам. Взвизгнула резина, машину слегка занесло, но я выровнял её. «Шестёрка» промчалась буквально в метре, обдав нас потоком воздуха.

— Ох ты, ёп... — вырвалось у меня.

Я осёкся на полуслове. Прикусил язык. И, смутившись, бросил на Павла короткий, виноватый взгляд.

Он сидел, подчёркнуто безразлично уставившись в окно, как будто ничего не произошло. Только уголок его рта слегка дрогнул, но он сдержался. Даже не повернулся.

Я кашлянул.

— Ну, бывает, — пробормотал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Всякие идиоты ездят.

Павел молчал. Смотрел в окно. Но я видел, как его плечи чуть вздрагивают от едва сдерживаемого смеха.

— Ты чего? — спросил я.

— Ничего, — ответил он тихо, не оборачиваясь. — Я ничего не слышал, пап. И не видел.

— Чего ты не слышал?

— Ничего, — и он, наконец, повернулся. В его глазах плясали смешинки. — Так что можешь не бояться, я маме не скажу. И про «ёп...» не скажу, и про то, что ты чуть в аварию не попал тоже не скажу.

Я выдохнул, покачал головой.

— Умник, блин. Ладно, всё, молчу, — сказал я. — Сосредотачиваюсь на дороге.

— Давай, — он снова отвернулся к окну, но теперь уже не скрывал улыбки.

Дальше ехали спокойно. Я стал внимательнее, не лез в разговоры, держал дистанцию и скорость. Настроение, впрочем, не испортилось. Просто ушло вглубь, сменившись тихой, тёплой сосредоточенностью.

Когда мы свернули в свой двор и я остановил машину на привычном месте у подъезда, Павел уже взялся за ручку двери, но я мягко придержал его за плечо.

— Погоди, Паш.

Он обернулся.

Я посмотрел на него серьёзно. Без улыбки.

— Слушай меня. Матери — ничего. Ни про этих... с лавочки. Ни про то, что мы с тобой на ринге замес устроили. Понял?

Он кивнул.

— Я понимаю.

— Она не должна волноваться. Ей и так на работе достаётся. А если узнает, что мы с тобой сцепились, как два дурака, — будет переживать. Особенно из-за того, что я тебя не остановил.

Павел посмотрел мне в глаза.

— Не переживай, пап. Я ничего не скажу. Это наше.

Я сжал его плечо.

— Вот и ладно.

Мы вышли из машины. Захлопнули дверцы. Двор уже погружался в сумерки, в окнах зажигались огни. У лавочки было пусто.

Я забрал сумку с заднего сиденья, Павел — свою. Мы пошли к подъезду, и я вдруг снова почувствовал ту самую лёгкость, что была после тренировки. Всё встало на свои места.

Дома было тихо. Нина наверняка уже накрывала ужин, и из кухни, наверное, тянуло чем-то вкусным. Я толкнул дверь подъезда и, пропуская Павла вперёд, тихо сказал:

— Заходи. Про то, что мы с тобой подрались, — ни слова.

— Есть, — отозвался он и улыбнулся.

И мы поднялись по лестнице на четвёртый этаж, к нашей двери, за которой нас ждала Нина. Моя жена. Его мать. Женщина, ради которой мы оба сегодня, каждый по-своему, отстояли самое главное.