Что я видел при Шайло. А. Бирс

Что я видел при Шайло

Амброз Бирс



Предисловие переводчика: Возвращение к Шайло. Новый взгляд на Амброза Бирса

Очерк Амброза Бирса «Что я видел при Шайло» (What I Saw of Shiloh) — произведение уникальной и трагической судьбы. Написанный спустя годы после окончания Гражданской войны в США, этот текст стал не просто исторической хроникой, а одной из самых мощных антивоенных манифестаций в мировой литературе. По своей эмоциональной силе, глубокому психологизму и жестокой окопной правде мемуарная проза Бирса стоит в одном ряду с великими романами Эриха Марии Ремарка, Эрнеста Хемингуэя и Ричарда Олдингтона, предвосхитив появление литературы «потерянного поколения» почти на полвека.

Однако русскоязычный читатель долгое время сталкивался с серьезным барьером при попытке воспринять этот текст. Оригинальный стиль Бирса — это сложная, монументальная проза конца XIX века. Ей свойственны тяжелые стилистические нагромождения: огромные абзацы, разветвленные синтаксические конструкции, обилие метафор и викторианских оборотов. Бирс пишет как виртуозный, но консервативный стилист своего времени, соединяя высокую поэтику пейзажа с циничным солдатским юмором.

Существующие до сегодняшнего дня классические переводы (в частности, академическая версия Н. Васильева) шли по пути буквального копирования этой формы. Они бережно сохраняли архаичные словесные кружева, из-за чего текст порой превращался в тяжеловесный «музейный экспонат». Читателю приходилось буквально продираться сквозь синтаксические джунгли, теряя за ними живую человеческую боль, динамику боя и ту самую ремарковскую брутальную реальность.

Предлагаемый вашему вниманию перевод предлагает совершенно иной подход. Нашей главной задачей было разрушить этот языковой барьер и передать не букву, а живую душу и эмоцию бирсовского текста.

В чем ключевые отличия нашей версии перевода?

Динамика вместо тяжеловесности. Мы сознательно разгрузили громоздкие синтаксические конструкции Бирса, сделав предложения более короткими, емкими и ритмичными. Текст обрел современное, кинематографическое звучание, не потеряв при этом своей глубины.

Очищение от калек и буквализма. Старые переводы часто грешили дословным переносом английских идиом. Там, где у Бирса испуганные дезертиры выражали «радость о гибели», в нашем переводе они злорадно кричат, что свежие полки «пустят на фарш». Вместо чуждого русскому уху выражения «люди в синем» мы вернули исторически точные понятия — «северяне» и «синие куртки». Мы убрали неуместные сказочные ассоциации (вроде «Страны Чудес»), заменив их на «туманные долины далекого прошлого», чтобы точнее передать ностальгическую грусть финала.

Сохранение «ремарковского» нерва. Мы переводили этот очерк не как филологический документ позапрошлого века, а как исповедь девятнадцатилетнего мальчишки, оказавшегося в самом аду массового избиения. Мрачный черный юмор Бирса, леденящий брезгливый ужас сцены в выжженной лощине и пронзительная тоска по ушедшей юности звучат здесь на чистом, живом и честном русском языке.

Этот перевод — попытка доказать, что Амброз Бирс не просто классик из школьного учебника, а удивительно современный, жесткий и честный автор, чей голос из 1862 года сегодня звучит актуальнее, чем когда-либо.

Андрей Меньщиков



I

Это простой рассказ о сражении; такую историю солдат, не умеющий писать, мог бы поведать читателю, который не умеет воевать.

Утро воскресенья, шестого дня апреля 1862 года, выдалось ясным и теплым. По побудке отбарабанили непривычно поздно. Войска, измотанные долгими маршами, должны были получить день отдыха. Солдаты лениво возились у тлеющих углей бивачных костров. Одни готовили завтрак. Другие беспечно осматривали оружие и снаряжение, готовясь к неминуемому смотру. Третьи болтали с тем ленивым упрямством, что порождает вечную, неизменную тему: цели и задачи военной кампании. Часовые прохаживались взад-вперед перед лагерем с той вальяжной свободой манер и шага, которая в любое другое время показалась бы недопустимой. Кое-кто из них слегка прихрамывал, щадя стертые в кровь ноги.

Чуть поодаль, позади составленных в козлы ружей, виднелось несколько палаток, откуда время от времени показывались заспанные офицеры. Они лениво звали слуг, чтобы те принесли таз воды, почистили мундир или начистили ножны. Подтянутые щеголи-вестовые, неся донесения особой важности, не спеша шли по запутанным тропинкам. Окружающие беззлобно подшучивали над ними, что было неизбежной платой за их привилегированное положение. Маленькие негритята, чей правовой статус и обязанности в лагере никто толком не определял, валялись на животах. Они болтали в воздухе длинными голыми пятками на солнцепеке или мирно дремали, даже не подозревая, какую злую шутку сыграли с ними белые люди, лишив крова.

Вдруг флаг, доселе безвольно и безжизненно висевший у штаба, словно ожил и приподнялся на флагштоке. В то же мгновение донесся глухой, далекий звук, похожий на тяжелое дыхание какого-то огромного зверя за линией горизонта. Флаг словно поднял голову, чтобы прислушаться. В человеческом муравейнике наступило минутное затишье. Затем, когда полотнище вновь опало, гул утих. Но на ногах стояло уже на несколько сотен человек больше, чем прежде. Тысячи сердец забились в учащенном ритме.

Флаг снова подал предупреждающий знак. Легкий ветерок донес до нашего слуха долгий, глубокий вздох пушек Шайло. Дивизия, будто получив резкую команду, разом вскочила на ноги. Солдаты застыли группами в положении «смирно». Даже маленькие негритята поднялись. С тех пор я не раз видел подобные сцены, вызванные землетрясениями, но не уверен, что земля тогда действительно дрожала. Повара, забыв о своей степенности, сорвали дымящиеся котлы с костров и принялись тушить огонь водой. Конные вестовые куда-то исчезли. Офицеры поспешно выбирались из палаток и собирались группами. Штаб превратился в бурлящий улей.

Звук тяжелых орудий теперь докатывался регулярными толчками — сильный, полный пульс завязывающегося боя. Флаг яростно забился на ветру, в какой-то неистовой гордости расправляя свои звезды и полосы. К группе офицеров в его тени откуда-то из-за деревьев — казалось, прямо из-под земли в облаке пыли — вылетел конный адъютант. В то же мгновение раздался резкий, чистый звук горна. Его подхватили и повторили другие горнисты, пока музыка не достигла дальних полей. Линия леса уходила к далеким холмам, а за ней, в невидимых долинах, гремел «тот самый» звук — грозный, зловещий, раскатистый. Солдаты бросились к ружейным козлам. Этот сигнал не был обычной «тревогой», перед которой стихают палаточные разговоры. То был сбор, «сражение» — призыв, который бьет по сердцу, как вино, и будоражит кровь, подобно поцелуям прекрасной женщины. Кто хоть раз слышал этот призыв над рокотом больших орудий, сможет ли забыть дикое упоение его музыкой?


II

Войска Конфедерации в Кентукки и Теннесси потерпели ряд неудач, вершиной которых стала потеря Нэшвилла. Удар был тяжелым: победителю достались колоссальные запасы военного имущества, а также все важные стратегические пункты. Генерал Джонстон отвел армию Борегара к Коринфу, на север Миссисипи. Там он надеялся перегруппироваться, пополнить ряды и оснастить войска, чтобы вернуть утраченные земли.

Город Коринф был жалким городишком — столицей болот. Он находился в двух днях марша к западу от реки Теннесси, которая на протяжении полутора сотен миль, до самого впадения в Огайо у Падуки, течет почти строго на север. До этой точки — то есть до Питтсбург-Лендинг — река судоходна. К Коринфу оттуда вела дорога, пролегавшая через густой лес, изрезанный оврагами и протоками. Никто не знал, куда она ведет, петляя под сенью лесных исполинов, густо обросших испанским мхом. Кое-где путь преграждали поваленные деревья. В определенные сезоны дорога на Коринф превращалась в рукав реки Теннесси. Ее устьем и был Питтсбург-Лендинг. Здесь в 1862 году находилось несколько полей и пара домов. Теперь там национальное кладбище и другие приметы цивилизации.

Именно у Питтсбург-Лендинг Грант расположил свою армию: река позади, два двухтрубных парохода в качестве средства связи с восточным берегом. Тем временем генерал Бьюэлл с тридцатью тысячами человек двигался на соединение с ним из Нэшвилла. Возникает вопрос: зачем генералу Гранту нужно было занимать позиции на виду у превосходящих сил противника до прибытия Бьюэлла? Бьюэллу предстоял долгий путь. Возможно, армия Гранта устала от ожидания. Джонстон определенно не дремал. Серым утром шестого апреля, когда передовая дивизия Бьюэлла находилась на биваке у городка Саванна, в восьми или десяти милях ниже по течению, войска Конфедерации, выступив из Коринфа двумя днями ранее, обрушились на передовые бригады Гранта и смяли их. Грант находился в Саванне, но поспешил к Лендингу, чтобы застать свои лагеря в руках врага. Остатки его разбитой армии прижались к непреодолимой реке в поисках моральной поддержки. Я уже рассказывал, как весть об этом событии дошла до нас в Саванне. Ее принес ветер — вестник, не склонный к подробным отчетам.


III

На стороне реки Теннесси, где раскинулся Питтсбург-Лендинг, есть невысокие безлесные холмы, частично окруженные лесом. В сумерках шестого апреля это открытое пространство — если смотреть на него с противоположного берега, откуда за ним с тревогой наблюдали тысячи глаз, многие из которых потемнели навстречу смерти еще до захода солнца — казалось расчерченным длинными темными линиями. Линии эти постоянно пополнялись новыми силами. То были полки передовой дивизии Бьюэлла. Продвигаясь от Саванны через край, где не было ничего, кроме бесконечных болот и непроходимых пойменных низин с буйной порослью джунглей, они прибыли к месту действия запыхавшиеся, промокшие и бледные от голода.

Это была безумная гонка. Некоторые полки потеряли треть своего состава из-за усталости: люди падали из рядов прямо в грязь, и их оставляли там приходить в себя или умирать по своему усмотрению. И вид места, куда их пригласили, вряд ли мог внушить ту моральную уверенность, которая заменяет физические силы. Правда, воздух был полон грохота, и земля дрожала под ногами. И если верна теория о переходе энергии, эти люди впитывали силу от каждого снаряда, что разрывался над их телами. Возможно, эта теория лучше любой другой объясняет невероятную стойкость людей в бою. Но в донесениях говорилось лишь о поводе для отчаяния.

Перед нами лежала бурная река, взбитая падающими снарядами и усеянная пятнами сизого дыма от низко летящего порохового облака. Два маленьких парохода честно выполняли свою работу. Они подходили к нам пустыми и уходили переполненными. Люди сидели в воде, лодки были на грани затопления. Дальней кромки воды не было видно. Корабли выплывали из темноты, забирали пассажиров и исчезали в ней. Но на холмах над рекой битва горела вовсю. Тысячи огней вспыхивали и гасли каждую секунду. На фоне неба четко вырисовывались вспышки, против которых чернели ветви деревьев. Внезапное пламя вырывалось то тут, то там, поодиночке и десятками. Огненные струи пересекали небо над нами. Они гасли с ослепительным блеском и порождали маленькие клубы дыма, что сопровождалось резким металлическим треском рвущихся снарядов. Вслед за этим доносилось глухое жужжание осколков, врезавшихся в землю со всех сторон. Никто не морщился, но толку от этого было мало. Воздух был полон шумов. Справа и слева ружейная перестрелка трещала бойко и задорно. Прямо перед нами она вздыхала и рычала. Для опытного уха это означало, что линия смерти представляет собой дугу, хордой которой служит река. Там происходили глубокие, сотрясающие взрывы и резкие удары. Слышался шепот случайных пуль и свист конических снарядов, проносились шальные пули. Сквозь это доносились редкие, отрывистые крики — предвестники мимолетного или частичного триумфа. Там, на фоне зарева, виднелись черные фигуры, отчетливые, но кажущиеся не больше пальца. Они представлялись нелепыми, как фигурки чертей на старинных аллегорических гравюрах. Чтобы уничтожить их и все их имущество, врагу не хватало лишь часа дневного света. Пароходы в этом случае сослужили бы отличную службу, доставив к его столу еще больше рыбы. Тем из нас, кому посчастливилось прибыть поздно, оставалось лишь уповать на то, что ночь сделает свое дело. Разумеется, не стоило надеяться, что солнце замедлит свой ход. Одно из тех случайных ядер, что падали в реку, могло бы решить исход дела, попади оно в машинное отделение парохода. Можно представить себе ту тревогу, с которой мы наблюдали за их падением.

Но у нас, помимо ночи, было еще два союзника. Там, где враг прижал свой правый фланг к реке, находилось устье широкого протока, и там заняли позиции два канонерских катера. Это были игрушечные суденышки, обшитые железнодорожным железом или котельным листом. Они покачивались под тяжестью орудий. Проток открывался в высокий берег реки. Берег служил парапетом, из-за которого катера вели огонь, используя проток как амбразуру. Враг находился в невыгодном положении: он не мог добраться до катеров и мог продвигаться лишь подставляя свой фланг под их снаряды, один из которых перебил бы ему половину костей. Это было досадно: двадцать пушек сдерживали целую армию только потому, что вялый ручей впал в реку именно здесь, а не в другом месте. Таковы случайности, играющие роль в военной игре.

Как зрелище это было недурно. Мы едва различали черные корпуса этих лодок, похожих на черепах. Но когда они стреляли из своих больших орудий, начинался настоящий пожар. Река содрогалась в берегах, унося окровавленные тела. Объекты в миле от нас разлетались в щепки от удара. Грохот бил по мозгам, но мы благословляли его. Затем слышался великий рев, разрывающий воздух, пока звук не затихал вдали. А потом, спустя удивительно долгое время, глухой, далекий взрыв и внезапная тишина стрелкового оружия рассказывали свою историю.


IV

Помнится, на борту судна, перевозившего нас в тот вечер, не было ни слонов, ни гиппопотамов. Они были бы там не к месту. У нас, однако, была женщина. Были ли на борту дети, я не узнал. Это было прекрасное существо, чья-то жена. Ее миссия, как она ее понимала, заключалась в том, чтобы вдохновлять угасающие сердца мужеством. И когда она выбрала меня, я почувствовал себя польщенным ее предпочтением, а не удивленным ее проницательностью. Как она узнала? Она стояла на верхней палубе, лицо ее было озарено багровым отсветом битвы, в глазах отражались огоньки тысяч винтовок. Демонстрируя маленький револьвер с костяной рукояткой, она заявила, что если дело дойдет до худшего, она выполнит свой долг как мужчина. Рад отметить, что перед этим маленьким созданием я снял шляпу.


V

Вдоль укрытой полосы пляжа между берегом реки и водой копошилась безумная масса человеческих существ — несколько тысяч человек. Большинство из них были безоружны, многие ранены, некоторые мертвы. Тут собралась вся лагерная шваль: трусы, обозники, офицеры без полков. Никто из них не знал, где находится его часть и жива ли она вообще. Многие плакали. Это были сломленные, побежденные, испуганные люди. Они забыли о долге и стыде. Ни один досмотровый отряд не смог бы вернуть их в строй. Они стояли на месте, готовые попасть под пули военно-полевой полиции, но не желали идти вперед. Самая трусливая армия — это ее тылы. Те, кто не желал встретить смерть от рук врага, найдут ее от рук собственных офицеров, причем без единого колебания.

Каждый раз, когда пароход причаливал к берегу, эту мерзкую толпу приходилось сдерживать штыками. Когда судно отходило, они прыгали за ним, и их сталкивали в воду, где они тонули. Люди, сходившие на берег, осыпали их проклятиями, толкали и били. В ответ те выражали дикую радость по поводу нашей неминуемой гибели.

К тому времени, как мой полк добрался до вершины холма, ночь положила конец борьбе. Перестрелка то разгоралась, то утихала под воздействием минутного порыва. Изредка снаряд из далекой батареи падал где-то рядом, взрываясь с нарастающим свистом, или пролетал над нашими головами со звуком, похожим на взмах крыльев ночной птицы, и гас в реке. Но боя больше не было. Канонерские лодки, впрочем, вели огонь через определенные промежутки времени всю ночь, лишь для того, чтобы враг чувствовал себя неуютно и не мог уснуть.

Для нас же отдыха не было. Шаг за шагом мы двигались по пыльным полям, сами не зная куда. Вокруг были люди, но ни одного костра: развести огонь было бы безумием. То были солдаты из чужих полков. Они называли имена незнакомых генералов, собирались группами на дорогах, расспрашивая о наших потерях, и пересказывали мрачные события дня. Командир построже мог резко оборвать их панические речи, а тот, кто поумнее, наоборот, велел рассказать всё без утайки остальным бойцам.

В ложбинах и за зарослями ежевики прятались большие палатки, тускло освещенные свечами, но выглядевшие уютно. О том комфорте, который они давали, можно было судить по рядам людей, входивших и выходивших с носилками, по тихому стону внутри и длинным рядам тел с закрытыми лицами снаружи. В эти палатки постоянно приносили раненых, но они никогда не были полными: мертвых выносили без промедления. Казалось, этих несчастных приносили сюда лишь для того, чтобы убить, дабы они не мешали тем, чьим делом завтра станет убийство.

Ночь была беспросветно черной. Как обычно после битвы, пошел дождь. Мы по-прежнему не двигались с места. Продвигаясь по дюйму, мы шли, держась друг за друга, чтобы не потеряться. Команды передавались шепотом, чаще всего их не было вообще. Когда люди останавливались, они стояли неподвижно, укрывая замки винтовок полами курток. В таком положении многие засыпали. Те, кто стоял впереди, вдруг делали шаг назад; растревоженная шеренга подавалась назад с таким шумом, что линия вскоре смыкалась. Очевидно, дивизию вел старик, продвигавшийся черепашьим шагом, не будучи уверенным в своих силах. Мы часто спотыкались о мертвецов; еще чаще натыкались на тех, у кого хватало сил заявить о себе стоном. Их осторожно переносили в сторону и оставляли. У кого-то хватало ума просить воды. Тщетно! Их одежда была мокрой, их бледные лица, едва различимые в темноте, казались липкими и холодными. К тому же ни у кого из нас воды не было. Дождь, между тем, принес грозу, разразившуюся над нами с великой яростью. Вода, часами лившаяся с неба, превратилась в бурные потоки, доходившие нам до лодыжек. К счастью, мы находились в лесу среди больших деревьев, богато «украшенных» испанским мхом, иначе при постоянных вспышках молний нам пришлось бы несладко. Непрекращающийся грохот заставлял нас сверяться с часами, а наши черные, извилистые линии, ползущие, как гигантские змеи, под деревьями, представляли собой незабываемое зрелище. Мне почти стыдно признаться, как приятно мне было общество этих грубых людей.

Так тянулась долгая ночь, и вот сквозь деревья пробился первый проблеск утра. Мы оказались на более открытой местности. Но где же были следы битвы? Деревья не были расщеплены, подлесок цел, земля чиста от чужих следов. Казалось, мы вторглись в пределы, священные для вечного безмолвия. Я бы не удивился, увидь я гладких леопардов, ластящихся у наших ног, или белогрудых оленей, смотрящих на нас человеческими глазами.

Несколько неслышных команд невидимого лидера построили нас в боевой порядок. Но где был враг? Где были те потрепанные полки, ради спасения которых мы пришли? Прибыли ли другие дивизии за ночь и переправились ли через реку, чтобы помочь нам? Или нам предстояло противопоставить наши жалкие пять тысяч штыков армии, опьяненной победой? Что защищало наш правый фланг? Кто находился слева? Было ли вообще хоть что-то перед нашим фронтом?

И тут до нашего слуха донесся сырой утренний воздух — долгий, странный звук горна. Он раздался прямо перед нами. Он взлетел высоко, чистый, размеренный, и растаял в сером небе, как нота жаворонка. Сигналы горнов Федерального войска и Конфедерации были одинаковыми: то был сбор. По мере того как звук затихал, я заметил, что атмосфера изменилась: нарушилось равновесие, установившееся во время бури, в воздухе пробежал электрический ток. На стертых ногах выросли крылья. Напряглись измученные мышцы и суставы, расправились плечи под тяжестью ранцев, отяжелевшие от недосыпания веки приподнялись — все были охвачены этим тонким флюидом, все забыли о своей бренности. Солдаты подались головами вперед, глаза их расширились, зубы сжались. Они дышали тяжело, словно гончие на привязи. Если бы вы протянули руку к бороде или волосам любого из этих парней, они бы затрещали и посыпались искрами.


VI

Территория между Коринфом и Питтсбург-Лендинг, надо полагать, могла похвастаться лишь немногими обитателями, помимо аллигаторов. Что это были за люди, сказать невозможно, поскольку бои, вероятно, истребили их. Возможно, причисляя их к рептилиям, я проявлю излишнюю придирчивость и одновременно нанесу обиду писателю, который указывает тем, кто не знает местных особенностей, на черты людей, которых сам не видел. Одно скажу, надеюсь, без обиды для этих обитателей болот: они были набожны. Какому божеству они поклонялись — крокодилу ли, подобно египтянам, или, как другие американцы, обожествляли себя, судить не берусь. Но каково бы ни было это божество, они построили ему храм. Это скромное деревянное строение, расположенное в самом сердце глуши и удобное для всевидящего ока, было наречено церковью Шайло, отсюда и название битвы. Тот факт, что христианская церковь — если предположить, что она была христианской, — дала имя массовому избиению христиан христианскими же руками, не нуждается в подробных комментариях: частота подобных совпадений в истории нашего вида несколько притупляет моральный интерес, который в противном случае мог бы возникнуть.


VII

Из-за темноты, бури и отсутствия дороги перебросить артиллерию с открытого пространства у Лендинга оказалось невозможно. Пехотинец испытывает доверие к этому громоздкому оружию, подкрепленное его реальными достижениями в подавлении противника. Есть что-то, внушающее уверенность в том, как орудие мчится вперед, отбрасывая в сторону сотню-другую бойцов с криком: «Дорогу!» Затем оно разворачивается, спокойно встает на место, отбрасывает свои тяжелые станины и заявляет резким лаем: «Я здесь всерьез». В его гордой, вызывающей осанке, направленной стволом в небо, сквозит великолепное презрение. Кажется, оно не столько угрожает врагу, сколько презирает его.

Наши батареи, надо полагать, где-то тащились позади. Нам оставалось лишь надеяться, что враг повременит с атакой до их прибытия.

— Пусть откладывает оборону, если ему угодно, — изрек один глубокомысленный молодой офицер, которому я сообщил это естественное пожелание.

Он правильно понял ситуацию: слова едва слетели с его губ, как группа штабных офицеров у командира бригады бросилась врассыпную, словно унесенная вихрем, и помчалась к командирам полков с приказами. Раздался мимолетный гул голосов, тонкая линия стрелков отделилась от плотного фронта и двинулась вперед. По числу взводов мне выпало командовать одной из рот.

Когда стрелковая цепь продвинулась ярдов на четыреста-пятьсот, один из моих товарищей воскликнул:

— Смотри, они шевелятся!

И действительно, они шевелились: фронт прямой, как струна, резервные полки в колоннах по центру, за ними в строгом подчинении орудия; ни бряцания оружия, ни громыхания барабанов, ни пестрых флагов — никакой чепухи. Это было делом бизнеса.

Через несколько мгновений мы миновали тот единственный оазис, который так чудесно избежал ужасов вчерашнего боя, и перед нами предстали свидетельства былой борьбы. Земля здесь была вполне сносной, лес менее густым, почти очищенным от подлеска, и время от времени открывались небольшие луговины. Кое-где виднелись лужи — диски дождевой воды с багровым оттенком. Повсюду валялись стреляные гильзы. Стволы деревьев топорщились расщепленными щепками, похожими на пальцы, пытающиеся закрыть рану. Крупные ветви были срублены и лежали на земле, улавливая своими ветвями другие, словно в гамаке. С многих деревьев кора была начисто содрана, и они стояли белыми великанами, мешая продвижению войск. Кора этих деревьев, от корней до высоты в десять-двенадцать футов, была так густо усеяна пулями и картечью, что невозможно было приложить руку, не коснувшись свинца. Как выживает человек в такой буре — объяснить можно лишь тем, что деревья эти стояли на своем месте задолго до начала боя. Угловатые воронки, конусообразные, вонзающиеся в грязь, показывали, где взрывались снаряды.

Ранцы, котелки, патронные сумки валялись вперемешку с промокшими шинелями; ружья с погнутыми стволами или расколотыми прикладами, портупеи и вездесущие банки из-под сардин — весь этот хлам битвы усеивал землю, насколько хватало глаз.


VIII

Было очевидно, что враг отступил к Коринфу. Прибытие наших свежих войск и их успешная переправа через реку обескуражили его. Три или четыре конных пикета конфедератов, маячившие среди деревьев на гребне холма впереди и умчавшиеся прочь при первых выстрелах наших стрелков, подтвердили, что мы стоим лицом к лицу с противником, который не собирается тратить силы на наблюдение за фронтом. Действительно, перед нами был генерал и его штаб.

Увенчав этот хребет, мы обнаружили ровное поле шириной около четверти мили; за ним простирался густой лес с подлеском из молодого дуба, непроходимый для взгляда. Мы вышли на открытое пространство, но дивизия замерла. Очевидно, выполняя приказы штаба, мы тоже остановились. Но приказа наступать не последовало, и мы не получили никакого знака.

Выполняя обязанности командира, я развернул свой взвод и пошел вперед с ружьями наперевес, чтобы усилить стрелковую цепь, которую я обогнал ярдов на сорок. И тут — описать это невозможно — лес словно разом вспыхнул и исчез с треском, похожим на удар огромной волны о берег — грохот, перешедший в свист, и тошнотворный шлепок пули о плоть. Дюжина моих парней повалилась на землю, как кегли. Некоторые с трудом поднялись на ноги, чтобы упасть снова. Те, кто уцелел, бросились в пороховой дым и отступили.

Мы ожидали встретить, самое большее, линию стрелков, подобную нашей; столкнуться же с целой боевой линией, хладнокровно сдерживавшей огонь, пока она не сможет расстрелять нас в упор, было суровым испытанием. То, что мы обнаружили, было боевой линией, удерживавшей свои позиции до тех пор, пока пули не начали косить наши ряды. Больше делать было нечего, кроме как отходить через открытое поле, где каждая пядь земли взрывалась маленькими фонтанчиками грязи от пуль. Мы вернулись, большинство из нас, и я никогда не забуду нелепый инцидент с молодым офицером, принимавшим участие в атаке. Он подошел к полковнику, сохранившему спокойствие, и доложил: «Враг занимает позиции за этим полем, сэр».


IX

Конфигурация местности не давала нам никакой защиты. Лежа ничком на земле, мы были скрыты от глаз лишь редкими зарослями ежевики, маскировавшими нас под старую изгородь. Но вражеская картечь была острее его взгляда, и утешением служило лишь то, что канониры противника не видели, что они делают, пока они продолжали вести огонь. Грохот наших собственных орудий оглушал нас, но в короткие интервалы мы слышали рев битвы и стрельбу в темных лесах справа и лева, где другие наши дивизии пробивали себе путь в пороховом дыму. Что бы мы дали, чтобы присоединиться к ним в их смелой попытке! Но лежать под ливнем осколков, летящих с неба, уворачиваться от кусков чугуна и сжиматься перед каждым снарядом, с воем рассекающим воздух — это было ужасно! «Ложись!» — кричал капитан, и каждый приседал, чтобы убедиться, что приказ выполнен. «Капитан, укройтесь, сэр!» — кричал подполковник, шагая взад-вперед на самом открытом месте, какое только мог найти.

О, эти проклятые пушки! Не вражеские, а наши собственные. Не будь их, мы могли бы умереть как люди. Их нужно было поддерживать, этих немощных, хвастливых задир! Невозможно было представить, что эти орудия приносят врагу столько же вреда, сколько нам. Они, казалось, поднимали свой «облачный столб» лишь для того, чтобы направлять снаряды Конфедерации. Они больше не внушали доверия, а порождали лишь опасения. И с мрачным удовлетворением я наблюдал, как один передок и еще одно орудие разлетелись в щепки от прямого попадания и были выведены из строя.


X

Густые леса, в которых велось столько сражений Гражданской войны, каждую осень покрывали землю толстым слоем сухих листьев и веток. Опавшая листва, подсохнув, превращалась в сухой трут. Стоило разжечь огонь, и он распространялся с медленным, упорным постоянством, оставляя после себя слой легкой золы, под которой тлели менее горючие остатки прошлых лет. Во многих сражениях той войны опавшие листья загорались и сжигали раненых. При Шайло, в первый день боев, огонь охватил огромные лесные массивы, и десятки раненых, которые могли бы выжить, погибли в медленных муках. Я помню глубокую лощину слева и позади поля, которое я описал, где по какой-то злой прихоти войны целый полк мятежников оказался в окружении. Отказавшись сдаться, он был уничтожен, как и заслуживал. Моему полку посчастливилось получить передышку, и мы перешли на высоты над этой ложбиной. Пользуясь случаем, я спустился в долину смерти, чтобы удовлетворить предосудительное любопытство.

Место это было жутким во всех отношениях. Огонь прошелся по каждой пяди земли, и на каждом шагу я погружался по щиколотку в пепел. В лощине рос густой подлесок из молодых дубков, каждый из которых был срезан пулей, а верхушки поваленных деревьев обуглились после пожара. Смерть прошлась косой по этой чаще. Вдоль линии, находившейся на равном расстоянии от высот с обеих сторон, лежали тела, наполовину погребенные в пепле. Некоторые из них застыли в неестественных позах, корчась от боли, но большинство лежало в позах агонии, свидетельствующей о пережитых мучениях. Их одежда наполовину сгорела, волосы и бороды обуглились. Дождь пошел слишком поздно, чтобы спасти их. Некоторые обгорели до неузнаваемости, другие превратились в обугленные скелеты. В зависимости от степени термического воздействия, их лица были раздутыми и черными или желтыми и высохшими. Судорога мышц, превратившая их пальцы в когти, придала каждому лицу уродливое выражение. Мрачное зрелище! Не стану описывать прелести этих галантных джентльменов, получивших то, ради чего они пошли на службу.


XI

Было уже около трех часов дня, шел дождь. В течение пятнадцати часов мы были мокрыми до нитки. Продрогшие, заспанные, голодные и разочарованные — в силу тех обстоятельств, к которым нас приговорили — бойцы моего полка делали свое дело с упорством. Дух борьбы угас. Сизые облака порохового дыма, пробивавшиеся сквозь деревья, оседали на склонах холмов, но больше не вдохновляли. За много миль вокруг слышался глухой рокот битвы, то разгоравшийся с пугающей отчетливостью, то затихавший вдали; и этот звук не привлекал большего внимания, чем любой другой.

Нас снова расположили позади тех самых пушек, но даже они и их противники, казалось, устали от своей вражды, постреливая друг в друга с ленивым дружелюбием. Правый фланг полка уходил в небольшое поле. На продолжении линии в том направлении стояли полки другой дивизии, один в резерве. В трети мили позади виднелся чей-то обоз, занимавшийся ранеными. Линия леса, ограничивавшая это поле, тянулась прямой стеной, и Бог весть, что скрывалось за ней.

Вдруг оттуда высыпали, маршируя вдоль этой стены, не более двухсот человек, десятка два серых парней с ружьями на плечах. С интервалом в пятьдесят ярдов за ними следовали еще столько же, а на некотором расстоянии — целая шеренга с примкнутыми штыками. Мужество этой горстки людей показалось мне невероятным. Их не заботил открытый фланг трех пехотных линий, растянувшихся на полмили. В одно мгновение наши пушкари схватились за ближайшие орудия, развернули их и принялись осыпать лесную чащу картечью. Пехота бросилась вперед, выстраиваясь в боевой порядок. Наши потрепанные полки стояли как стена, ружья наготове, штыки холодно поблескивали в ножнах. Правый фланг моего полка подался назад, чтобы прикрыть фланг штурмующей колонны. Бригада поддержки пришла в движение.

И тут разразилась буря. Огромное серое облако дыма вырвалось из леса на позиции наступающих. Оно встретило их с треском, заставившим деревья сбросить листья. На мгновение нападавшие замерли перед своими мертвецами, затем бросились вперед, их штыки заблистали в глазах тех, кто стоял в укрытии. Одно мгновение — и эти люди в синем были смяты. О чем они думали? Почему не закрепились? Они были ошеломлены собственной победой! Их бездействие было сводящим с ума! Еще один громоздкий полк из тыла открыл огонь! Боже, небеса не для этого! — и разбитая серая масса отхлынула назад на несколько шагов, оставив поле боя. Свинец восстановил свою былую победу над сталью; герой сломил свое великое сердце о посредственность. Те, кто говорит, что бывает иначе, лгут.

Все это заняло не больше минуты, и вот уже вторая линия Конфедерации хлынула вперед. Линия северян зашаталась и уступила дорогу. В эти два ужасных залпа она, казалось, полностью излила свой дух. Для этой смертоносной работы наш резервный полк подошел бегом. Было удивительно видеть, как этот полк разворачивается без единого звука, словно это был адский механизм, который война может запустить в действие. Эта страшная сцена разыгралась в пятидесяти шагах от нас, но мы стояли на месте, как вкопанные. И вот наш командир выехал вперед, помахал шляпой с той изысканной вежливостью, которая открывает любые двери, и с едва различимым кличем мы бросились в бой. Снова показался фронт в сером, и снова из своей лесной обители враг двинулся вперед, усеивая землю мертвыми и ранеными с пробитыми головами. Никогда я не видел зрелища такой первостепенной важности. На пространстве в триста ярдов за лидерство боролись не менее шести полков; и успех каждого из них, не будь он немедленно оспорен, переломил бы чашу весов.

При таком положении дел мы были равны по силам, и как долго это могло продолжаться — одному Богу известно. Но в какой-то момент что-то пошло не так у левого фланга противника; наш человек где-то пробил его линию. Через мгновение весь его фронт дрогнул, и, бросившись вперед с примкнутыми штыками, мы отбросили его в полном смятении назад, к его исходной позиции. Здесь, среди палаток, откуда люди Гранта были изгнаны накануне, наши разбитые и расстроенные полки перемешались и, опьяненные вином победы, уверенно бросились на пару батарей противника, вызвав бурю свинца, заставившую нас содрогнуться под ее тяжестью. Резкий удар врага во фланг заставил нас отступить под огнем, а свежие силы Конфедерации в безжалостном преследовании — которые, в свою очередь, были разбиты перед фронтом той самой бригады раненых, о которой упоминалось выше, выдвинувшейся из тыла, чтобы помочь в этой живой работе — завершили дело.

Когда мы собрались, чтобы перестроиться позади наших любимых орудий, и заметили нелепую малочисленность нашей линии — когда мы опустились от сильной усталости и попытались унять страшный стук сердец — когда мы перевели дух, чтобы спросить, кто видел того или иного товарища, и истерически рассмеялись в ответ, — мимо нас и через нас на открытое поле вылетел длинный полк с примкнутыми штыками и ружьями на правом плече. За ним следовал другой, и еще один; два-три-четыре! Небеса! Откуда берутся все эти люди и почему они не пришли раньше? Как величественно и уверенно они шли, словно длинные синие волны океана, преследующие друг друга на пути к скалам! Поневоле мы поджали свои измученные ноги, готовые вскочить и подставить свои груди, когда эти бравые полки вернутся к нам через страшное поле и проберутся сквозь деревья с нацеленными в спину орудиями. Мы затаили дыхание, чтобы поймать все величие залпов, которые вот-вот должны были раздаться... Минута идет за минутой, а звука все нет. И тут мы впервые замечаем, что тишина во всем крае не относительная, а абсолютная. Неужели мы оглохли? Смотрите, вот идет санитар, а вон там — хирург! Боже правый! И капеллан!

Битва действительно была окончена.


XII

И это было так давно! Как они возвращаются ко мне — смутно и отрывисто, но с каким магическим очарованием — эти годы юности, когда я был солдатом! Снова я слышу далекие трели боевых горнов. Снова вижу сизый дым лагерных костров, поднимающийся из туманных долин далекого прошлого. На мои чувства набегает призрак аромата сосен, укрывавших засаду. Я чувствую на щеке утренний туман, окутывающий враждебный лагерь, не подозревающий о грозящей опасности, и моя кровь волнуется при звуке одинокого выстрела часового.

Незнакомые пейзажи, сверкающие на солнце или угрюмые от дождя, приходят ко мне, требуя признания, проходят мимо и уступают место другим. Вот тянется широкое и выжженное поле, усеянное тлеющими углями, горящими зловещим предзнаменованием зла. И снова я содрогаюсь, замечая его запустение и страшное безмолвие. Где это было? Для какой чудовищной дисгармонии смерти оно послужило видимой прелюдией?

О дни, когда весь мир был прекрасен и странен; когда незнакомые созвездия горели в южной полночи, а пересмешник изливал свое сердце в залитой луной магнолии; когда было что-то новое под новым солнцем! Перестанут ли когда-нибудь ваши прекрасные, нежные воспоминания противопоставлять свои картины суровым чертам этого позднего мира, подчеркивая уродство долгой и скучной жизни? И не странно ли, что призраки залитого кровью периода имеют такой воздушный вид и выглядят так нежно, что я с трудом вспоминаю опасность, смерть и ужасы того времени, и без всяких усилий — все, что было прекрасного и живописного?

Ах, Юность, нет такого художника, как ты! Коснись хоть раз своей искусной рукой унылого холста Настоящего; позолоти хоть на мгновение мрачные и унылые сцены сегодняшнего дня, и я охотно откажусь от другой жизни, кроме той, которую мне следовало бы оставить при Шайло.