Пока я жив. Глава 6. Павел

Дома нас ждал сюрприз.

Я понял это ещё когда отец возился с замком. Из-за двери доносились голоса, и я напрягся: у нас гости. После всего, что было во дворе и на ринге, внутри стоял звон, как будто меня долго трясли за плечи, а потом отпустили. Я глянул на отца, он пожал плечами — мол, сам не знал. Дверь открылась, и в прихожую пахнуло теплом, светом и пирогом. Мама пекла такой только по случаю. Похоже, случай был.

Первой вышла Ленка. Раскрасневшаяся, в фартуке, с полотенцем. Кинулась ко мне, обняла, чмокнула в щёку. От неё пахло чем-то сладким — не то тестом, не то вареньем. Она всегда суетилась, когда приезжала, будто ей обязательно надо было всех накормить и обнять.

— Наконец-то! — затараторила она. — Мы уж думали, вы там заночуете в своём зале. Мам, папа с Пашкой вернулись!

Из кухни вышла мама. Я замер на секунду. Дома она была совсем другая — не как на улице. Там, на улице, когда уходит на работу или возвращается, она казжется чужой и холодной, а тут тёплая, с лёгкой улыбкой, в простом платье. Поцеловала отца, потом меня в висок. Её рука задержалась на моём плече. И злость, что сидела внутри, будто притихла.

— Ну, как потренировались? — спросила она. — Опять друг друга не жалели?

Отец глянул на меня. Я сделал вид, что поправляю сумку.

— Всё нормально, Нин, — ответил он. — Работали как обычно.

Мама недоверчиво покачала головой, но допытываться не стала. Она умела чувствовать, когда не надо лезть. Иногда это бесило: ну почему не спросит? А иногда наоборот — радовался, что не нужно ничего объяснять.

Из гостиной вышел Алексей. В светлой рубашке, спокойный, улыбается. Мы с ним с первого дня нашли общий язык. Он пожал руку отцу, а меня обнял, хлопнул по спине.

— Ну что, боксёры? Вас, я смотрю, только с ринга сняли. Глаза горят, как у победителей.

— Так и есть, — ответил отец.

Я промолчал. Глаза у меня, может, и горели, но не от победы. От злости, которая всё ещё тлела внутри, как уголь. За столом сидел и почти не ел. Ленка дважды пыталась меня разговорить, но я отвечал односложно: «нормально», «да», «нет». Мне было не до разговоров. Я всё время возвращался мыслями к тем двум тёткам, к их словам про маму. И к тому, как отец спокойно всё решил. Я бы так не смог. Я бы им врезал. И от этого было почему-то обидно.

После ужина Алексей подошёл и кивнул на балкон.

— Пойдём-ка, брат, покурим.

Я хмыкнул. Он знал, что я не курю. В девятом классе попробовал, но меня чуть не стошнило, и с тех пор к сигаретам я больше не прикасался. Просто хотел поговорить со мной без лишних ушей. Я вышел за ним. На балконе было холодно, но мне нравилось: ветер обдувал лицо, и голова немного прояснялась.

Алексей закурил. Я встал рядом, облокотился на перила. Внизу был наш двор, та самая лавочка. Пустая. Как будто ничего и не было. Только внутри всё ещё сидело это.

— Ну, рассказывай, — сказал он спокойно. — Я же вижу, что у тебя что-то не так. Весь вечер молчишь, как партизан.

Я помолчал. Собирался с мыслями. Потом начал. Сначала нехотя, потом прорвало. Рассказал, как мы спускались, как я услышал их голоса. Как они говорили про маму. Про отца. Про то, что я будто бы не родной, а приёмыш. Про сифилис. Про любовников. Меня снова затрясло от этих слов, будто я снова их услышал.

— Я вышел, — говорил я, глядя вниз, на тёмный асфальт, — и хотел... ну, не знаю. Заткнуть их. Чтобы никогда больше не смели. Я попытался, но в результате заткнули меня. А отец вышел и отправил меня в машину. И сам с ними поговорил. Я не слышал всего, но они перепугались. А потом мы поехали на тренировку. И там... мы с ним устроили такую рубку. По-настоящему. Без поддавков. Я думал, он меня убьёт. Или я его. Не знаю.

Я замолчал. Алексей затянулся, посмотрел на тлеющий кончик сигареты.

— Ты хочешь знать, что я думаю? — спросил он.

Я кивнул.

— Я думаю, что отец твой всё сделал правильно. И что ты молодец, что остановился. А злость — она пройдёт. Поверь.

Он повернулся ко мне, облокотившись спиной о перила.

— Понимаешь, Паш, есть люди, для которых устроить скандал, драку — это как бензина в огонь плеснуть. Они же этого и ждут. Они на этом живут. И если бы ты их хоть пальцем тронул — ты бы сам себе сделал хуже. А им только радость: вот, мол, видели, какой зверь вырос у Чупахиных. Напал на пожилых женщин. И всё — ты виноват, а они белые и пушистые. Оно тебе надо?

Я молчал.

— А твой отец не просто так тебя в машину отправил. Он тебя уберёг. И себя, и мать. Ты думаешь, ему не хотелось им врезать? Хотелось. Ещё как. Но он не за себя боялся. За вас. За семью. Он же не первый день на этом свете, он знает, что к чему.

Алексей затянулся в последний раз, потушил окурок о перила и бросил его в стоящую рядом жестянку.

— Ты, Паш, с виду уже взрослый, а внутри у тебя всё ещё сидит ершистый подросток. Это не плохо. Это нормально. Но ты учись. У отца. У него выдержка железная. И не думай, что он трус. Просто он — умный. А умный бьёт не кулаком. Словом. И бьёт так, что человек потом неделю проснуться не может от страха.

Он хлопнул меня по плечу и неожиданно приобнял.

— Ладно, брат. Не грузись. Всё правильно сделали. И ты, и он. А то, что они там болтали, — плюнь. Это мусор. О них даже думать противно.

Я выдохнул. Стало легче. По-настоящему легче.

— Спасибо, Лёш, — сказал я.

— Да ладно, — он улыбнулся. — Пойдём, а то там уже, наверное, мама твоя пирог режет. Нельзя такое пропускать.

Он обнял меня за плечи, и мы вместе шагнули с балкона в комнату.

Там уже суетилась Ленка, расставляя чашки. Мама стояла у стола и резала пирог — тот самый, с яблоками и корицей. Отец сидел в кресле, откинувшись, и о чём-то рассказывал Лене, а она смеялась. В комнате пахло чаем, сдобой, чем-то уютным, домашним.

Мы с Алексеем вошли в обнимку. Ленка обернулась, улыбнулась.

— О, явились! Идите сюда. У нас тут чай готов.

Я поймал взгляд отца. Он смотрел внимательно, но без тревоги, с каким-то спокойным пониманием. Я коротко кивнул ему. Он ответил едва заметным кивком.

Мы сели за стол. Мама разложила по тарелкам куски пирога. Ленка разливала чай. Алексей пододвинул мне сахарницу, подмигнул.

Тёплый семейный вечер продолжался. И впервые за этот долгий, безумный день я почувствовал, что всё наконец-то по-настоящему встало на свои места.