Пир во время чумы

Фельетон в четырёх главах с эпиграфом и безнадёжным финалом

---

«Ибо, если я заболею, кто же будет платить по счетам?»

(Из разговора двух бизнесменов на корпоративе)

I. ТОРЖЕСТВО ОТВЯЗА

Мероприятие называлось «Саммит успешных людей». На деле это был просто банкет в ресторане «Золотой фарш» на Рублёвке, где пятьсот гостей в костюмах по цене однокомнатных квартир пили шампанское, ели чёрную икру и обсуждали, как плохо, что экономика падает, а курс доллара скачет, как сайгак в период гона.

— Я вчера потерял два миллиона, — сказал один из гостей, пережёвывая осетрину. — Представляешь, какие-то санкции, какие-то квоты. А они сидят там, в своих кабинетах, и даже не знают, что такое настоящий бизнес.

— О, я тебя понимаю, — отозвался второй, поправляя запонки с бриллиантами. — У меня тоже всё летит. Говорят, кризис. Но мы-то с тобой, старик, не из тех, кто сдаётся. Давай выпьем!

Они выпили. Потом ещё. Потом ещё — уже водку, потому что шампанское слишком кислое, а настоящий мужчина должен пить только то, что жжёт горло и оставляет металлический привкус на языке.

В углу зала стоял стол с ледяной горкой — буквально, изо льда были вырезаны фигуры медведей и балалаек, и из их пастей струилась водка, которую гости наливали в хрустальные стопки, делали пафосные тосты и снова выпивали.

— За Россию! — крикнул кто-то.

— За народ! — подхватили другие.

— За то, чтобы мы никогда не узнали, что такое настоящая беда!

Они пили за беду, которую не знали. Потому что их беда измерялась в процентах по ипотеке на яхту. Их беда заключалась в том, что в этом году «Майбах» не выпустил новую модель, и приходится ездить на прошлогодней. Их беда — это когда на Кипре упали цены на недвижимость.

А за окном, в той самой России, за которую они пили, умирали люди.

Не от чумы, конечно. От того, что чума — это слишком банально для двадцать первого века. От того, что называется «социальная незащищённость», «отсутствие доступа к медицине», «пенсия в восемь тысяч рублей», «инфляция», «кредиты» и «безысходность». Но гости в «Золотом фарше» об этом не думали. Зачем думать о том, что не касается лично тебя?

— Слушай, — сказал третий гость, — а ты слышал анекдот про того врача, который лечит бесплатно?

— Нет.

— Ну и правильно. Потому что это не смешно.

Они засмеялись. Громко, по-свойски, так, что зазвенела посуда. Ледяные медведи таяли, и водка стекала по их бокам, как слёзы, которых никто не замечал.

II. ЧУМА НЕ ПРИХОДИТ С СИРЕНАМИ

Она приходит тихо. Как мысли о смерти, которые ты отгоняешь перед сном.

В тот же вечер, в двадцати километрах от ресторана, в панельной пятиэтажке на окраине Москвы, умирала старуха Анна Семёновна. Она лежала на диване, укрытая старым одеялом, и дышала с таким трудом, будто её лёгкие были набиты ватой. Врача она не вызывала — потому что вызов скорой стоил денег, которых у неё не было. Лекарства она не покупала — потому что они стоили как две её пенсии. Она просто лежала и смотрела в потолок, где трещина напоминала очертания карты мира.

— Господи, — прошептала она, — за что? Я всю жизнь работала. Всю жизнь платила налоги. Я делала всё, что от меня требовали. А теперь… теперь я одна. И никому нет дела.

За стеной соседи смотрели телевизор. Там показывали новости: «В ресторане «Золотой фарш» состоялся саммит успешных людей. Гости обсуждали перспективы экономики и делились планами на будущее. В атмосфере царили оптимизм и уверенность в завтрашнем дне».

Анна Семёновна закрыла глаза. Она подумала о том, как в её молодости всё было иначе. Тогда тоже было трудно, но было ощущение, что ты — часть чего-то большого. Что твой труд важен. Что о тебе помнят. А теперь — ты просто номер. Просто строка в отчёте. Просто старуха, которая мешает идиллической картине «саммита успешных людей».

Она попыталась вздохнуть, но не смогла.

И мир перестал существовать для неё.

Её никто не хватился. Никто не позвонил. Никто не спросил: «Анна Семёновна, как вы?». Потому что телефон молчал уже третий день. И в морг её забрали только через неделю — когда соседи пожаловались на запах.

— Ну, бывает, — сказал участковый, заполняя бумаги. — Старость. Ничего не поделаешь.

Он не знал, что она умирала не от старости. Она умирала от того, что система, в которую она верила всю жизнь, съела её душу и тело, перемолола, выплюнула, и даже не заметила.

III. ЗА СТОЛОМ НЕ ГОВОРЯТ О БОЛЬНОМ

На следующий день в «Золотом фарше» был новый банкет.

Теперь — благотворительный. Бизнесмены скинулись по пять тысяч долларов на «помощь нуждающимся» и собирали эти деньги под звуки оркестра, который играл что-то бодрое и беззаботное.

— Я горжусь собой, — сказал один из них, кладя конверт в прозрачный ящик. — Мы реально помогаем. Мы реально делаем мир лучше.

— Абсолютно, — поддержал его второй. — Я вот лично перевожу деньги в детский дом. Конечно, я там не был. Но я перевожу. И это главное.

— А ты знаешь, что наш генеральный директор купил новую машину? — перебил третий. — «Ламборгини». Урус. Говорят, она разгоняется до ста за две секунды.

— Круто! А что с мотором?

— Мотор? О, это просто сказка! V12, 700 лошадей…

Они забыли про нуждающихся. Они забыли про конверты. Они говорили о моторах, о запонках, о том, какой ресторан открылся на Патриках, и о том, что в этом сезоне надо обязательно съездить в Куршевель, потому что иначе люди подумают, что ты обеднел.

А в это время по России катилась волна. Не та, что из новостей. Та, о которой не говорят. Люди продавали квартиры, чтобы лечить рак. Люди брали кредиты, чтобы похоронить родителей. Люди стояли в очередях за гречкой, потому что на мясо уже не хватало, и их дети не знали, что такое сливочное масло.

Но в «Золотом фарше» об этом не думали. Там думали о другом — о том, как не лопнуть от собственного величия.

Официант, подавая шампанское, споткнулся и разбил бокал. Гости засмеялись.

— Осторожнее, братец! — крикнул кто-то. — Тут такие деньги, что тебе и не снились!

Официант покраснел. Ему не снились такие деньги. Ему снились сны о том, как он платит за съёмную квартиру, как его мама болеет, а у него нет денег на лекарства, и как он каждый день встаёт в пять утра, чтобы успеть на первую электричку.

Но он улыбнулся. Потому что на работе нельзя показывать эмоции.

— Извините, — сказал он.

И ушёл, потирая ушибленную коленку.

IV. ПОСЛЕДНЯЯ ПЕСНЯ

Через месяц Анну Семёновну похоронили. На кладбище было двое — соседка и участковый. Небо серое, дождь моросит, и вороны сидят на голых ветках, как живые напоминания о смерти.

— Хорошая была женщина, — сказала соседка. — Тихая. Никогда не жаловалась.

— Да, — согласился участковый. — Все хорошие. И все тихие.

Они помолчали. Зарыли. Поставили крест — деревянный, дешёвый, потому что у кого были деньги на мрамор? И ушли.

А в «Золотом фарше» в это время гремел очередной банкет. Теперь — по поводу открытия нового торгового центра. И гости, как всегда, пили, ели и говорили о том, как прекрасна жизнь.

— Боже, — сказал один, — какие же мы классные. Мы строим, мы создаём, мы двигаем экономику. Без нас бы всё развалилось.

— Без нас бы всё сгнило! — засмеялся другой.

— Ну, за нас!

— За нас!

Они подняли бокалы. Шампанское пенилось, и в его пузырьках отражался свет хрустальных люстр, и казалось, что вся жизнь — это бесконечное веселье, бесконечный пир, где нет места болезни, смерти и старости.

Но чума, как известно, не выбирает жертв по социальному статусу.

И однажды, через три недели, у того самого гостя, который смеялся громче всех, остановилось сердце. Прямо во время переговоров. Он упал на стол, и бумаги с контрактами разлетелись в разные стороны.

— Что с ним? — закричал его партнёр.

— Инфаркт, — сказали врачи.

Они приехали через двадцать минут. Быстро. Дорого. Спасали его в частной клинике, где каждая минута стоит как месячная зарплата официанта из «Золотого фарша». Спасли. Потому что у него были деньги.

Но он всё равно умер через месяц. Потому что деньги не лечат от главного — от того, что у тебя внутри пустота. Пустота, которую ты пытался заполнить водкой, икрой, «Ламборгини» и саммитами. Пустота, которая была больше, чем все его миллионы.

Его похоронили с помпой. Пришли все. Говорили речи. Плакали. Но никто не сказал главного: «А помнишь Анну Семёновну? Она тоже умерла в тот день, когда мы пили за успех. Она тоже была человеком. Только у неё не было денег, чтобы врачи приехали через двадцать минут. У неё не было частной клиники. У неё не было «Ламборгини». У неё было только то, что мы называем «ничто».

Но кто же скажет правду на поминках?

— Он был великим человеком, — сказали собравшиеся.

И выпили. За него. За успех. За жизнь.

А за окном шёл дождь, как тогда, на кладбище, где стоял деревянный крест и две мокрые фигуры, которые помнили.

Пир продолжался. Он всегда продолжается. Пока есть те, кто платит. И те, кто молчит.

ЭПИЛОГ. ИЗВИНИТЕ, МЫ НЕ ЗНАЛИ

Через год в «Золотом фарше» открылся новый зал. Он назывался «Зал памяти» — в честь того самого бизнесмена, который умер от инфаркта. Там висела его фотография в золотой раме, и гости, проходя мимо, иногда останавливались, кивали, говорили: «Светлая память».

Никто не вспоминал Анну Семёновну.

Никто не знал, что она жила, работала и умирала.

Никто не замечал, что она была частью того самого общества, за которое пили каждый вечер.

И где-то там, в небе, если оно вообще есть, она смотрела на этот зал, на этих людей, на шампанское, которое снова пенилось, и думала:

«Смешные. Какие смешные. Они думают, что чума обходит их стороной. А чума — это не вирус. Это — их души. Пустые, выжженные, продажные. И они уже давно мертвы. Просто ещё не знают об этом».

А оркестр заиграл что-то новое, современное, и гости пустились в пляс, и никто не слышал, как где-то далеко плачет ребёнок, у которого нет еды, и как старуха собирает бутылки, чтобы купить хлеб, и как врач в районной поликлинике выписывает рецепт, который нельзя оплатить.

Чума продолжается. Пир продолжается.

Мы все на нём. Или за ним.

Но когда приходит расплата, не говорите, что вас не предупреждали.

Конец.