Корч

Вода была темной и тяжелой, как расплавленный свинец. Я сел на берег, в то место, где глина под ногами была еще влажной от недавнего дождя, и положил ладони на колени. Воздух пах тиной и терпкой горечью увядающих ив.

Сначала я ждал мести. Я представлял ее острой, как лезвие ножа, горячей, как уголек, приложенный к коже. Я перебирал в памяти его лицо — кривую усмешку, равнодушный взгляд, — и сжимал челюсти так, что ныли зубы. Мне казалось, что справедливость — это стрела, которую я должен выпустить сам, иначе она никогда не найдет цель.

Но река текла неспешно. Она не спрашивала меня, зачем я пришел. Она просто несла свои воды мимо, облизывая коряги и камни, шепча что-то на своем древнем, вязком языке. В ее журчании не было ни гнева, ни сострадания — только бесконечное, равнодушное терпение.

Время потеряло свою упругость. Оно растеклось, как масляное пятно на воде. Я перестал считать минуты. Я смотрел, как солнечный луч пробивается сквозь кроны, касается ряби и рассыпается на тысячи серебряных осколков. Я слышал, как в траве возится лягушка, как далеко за поворотом всплескивает рыба. Мои пальцы, сжатые в кулаки, постепенно разжались сами собой. Я дышал в такт реке.

И тогда, в этом тягучем безвременье, я почувствовал, как гнев начинает таять. Не исчезать резко, а именно таять — медленно, болезненно, оставляя после себя липкий, горьковатый осадок. Я перестал видеть его лицо. Вместо этого я видел воду, небо, отражение облаков, плывущих в глубине, как белые корабли.

Я понял, что сижу здесь не для того, чтобы дождаться его конца. Я сижу здесь, чтобы дождаться конца собственной одержимости.

Прошло много времени. Солнце перевалило за полдень и начало клониться к закату, окрашивая воду в цвет старой меди. Вдалеке, на стремнине, показалось что-то темное. Оно медленно вращалось в водовороте, цепляясь за корягу, а потом течение подхватило его и понесло мимо меня.

Это был корявый, обглоданный водой ствол упавшего дерева. Он плыл, покачиваясь, как утопленник, его ветви-руки были растопырены в безмолвном крике. Он проплыл совсем близко, почти касаясь моего берега, и я увидел, как кора его изъедена червями, а на месте сучков зияют темные глазницы.

Я смотрел на этот плывущий труп дерева, и в груди у меня вдруг стало пусто и тихо. Не было торжества. Не было облегчения. Была только странная, щемящая жалость — не к нему, а ко всему живому, что обречено однажды стать вот такой бесформенной щепкой, плывущей по течению вечности.

Вставая, я оперся руками о влажную землю. Ноги затекли, колени хрустнули. Я бросил последний взгляд на реку. Она была спокойна. Она была безразлична. И в этом безразличии была своя жестокая мудрость.

Она не дала мне трупа врага. Она дала мне ствол старого дерева. Но, может быть, в этом и заключалась настоящая месть? В том, чтобы перестать ждать, перестать ненавидеть и просто позволить всему течь, как течет эта древняя, всепрощающая вода.

Я развернулся и пошел прочь, оставляя за спиной и реку, и свою боль. Я шел, не оглядываясь, и впервые за долгие месяцы мои шаги были легкими.