6 Американское приключение в Сибири

По просьбе Временного правительства и при поддержке г-на Стивенса был создан Американский корпус железнодорожной службы в России с целью помочь привести российские железные дороги в состояние, пригодное для эффективной эксплуатации.

В его состав вошли в основном сотрудники Северной Тихоокеанской и Великой Северной железных дорог. Хотя я лично был знаком не со всеми из них, Временное правительство России, более известное как правительство Керенского, обратилось к Соединенным Штатам с просьбой о помощи в восстановлении и эксплуатации российских железных дорог.

Весной 1917 года в ответ на эту просьбу в Россию отправился известный инженер Джон Ф. Стивенс, который впоследствии стал официальным советником министра путей сообщения в Петрограде. Я знаю, чем занимается этот Корпус и как он работает.

Соединенным Штатам очень повезло, что в Сибири у них был такой представительный орган, поскольку его усилия и энергия были направлены на то, чтобы поступать справедливо и правильно по отношению к русским, независимо от их заявлений о большевизме или антибольшевизме.

Эти люди не уклонялись от выполнения своего долга.  Такая политика часто приводила к тому, что на пути их продвижения возникали препятствия. Нам всем было бы гораздо проще подстроиться под явного лидера и двигаться по «народной улице» под песни российских групп «Слава спасителям Родины».

Временное правительство, или правительство Керенского, было свергнуто Советами до того, как американцы смогли добраться до России и приступить к работе. В результате большинство этих людей оставались в Японии до марта 1918 года, когда некоторые из них отправились в штаб-квартиру Китайско-Восточной железной дороги в Харбине.

Когда в августе и сентябре 1918 года в Сибирь вошли войска союзников, российские железные дороги были в плачевном состоянии. Нам было известно лишь то, что союзники вели переговоры об управлении железными дорогами. Время шло, прошло еще какое-то время, но ничего не происходило.

Все это время состояние железных дорог становилось все хуже и хуже, и только в марте 1919 года мы получили во Владивостоке уведомление о том, что заинтересованные правительства достигли соглашения о функционировании железных дорог в Сибири.

Ни Межсоюзнический комитет, ни кто-либо другой, кроме Колчака и его сторонников, не могли сменить начальника или сотрудника железной дороги. Реакционно настроенные русские не преминули воспользоваться этой возможностью.

Я не знаю, какие требования предъявлялись к эффективности работы, чтобы получить место на их железных дорогах, но непременным условием было то, что каждый должен был быть ярым сторонником Колчака или хранить молчание, чтобы никто не знал его политических взглядов, а это было опасно.

Вскоре все агенты на каждой станции стали сторонниками Колчака. Они организовали региональные советы, чтобы либо предоставить сторонникам Колчака больше рабочих мест, либо не дать их политическим оппонентам возможности пользоваться железными дорогами.

Соединенные Штаты заявили, что деньги, вложенные в эти железные дороги, и содержание войск в Сибири обусловлены тем, что «население Сибири, чьи ресурсы почти исчерпаны долгими годами войны и царящим там хаосом, может быть защищено от дальнейшего периода хаоса и анархии только путем восстановления и поддержания движения по Транссибирской магистрали».

Это были благородные слова. Значение функционирования этих железных дорог для широких масс русских людей было абсолютно ничтожно мало. Большинство жителей Сибири получали от эксплуатации этих железных дорог примерно столько же пользы, сколько жители Либерии. Обычному гражданину не всегда легко продемонстрировать, что он демократ или республиканец, так же как и русскому не так просто показать, что он большевик или антибольшевик.

После того как были решены важные вопросы финансирования и эксплуатации железных дорог, встал вопрос о менее масштабной проблеме — охране железных дорог. Этот вопрос должен был решиться легко. Посол Моррис в Токио попросил меня неофициально обсудить этот вопрос с японским командованием во Владивостоке, чтобы ускорить заключение соглашения.

Японцы какое-то время шли на уступки, а потом останавливались и отказывались идти дальше. Мне нечего было от них скрывать, но было очевидно, что у них есть какой-то план, о котором я не знал. Они спрашивали, что я думаю, и, выслушав мои соображения, откладывали дальнейшее обсуждение по той или иной причине.

В конце концов я написал им письмо, в котором сообщил, что дальнейшее обсуждение этого вопроса бессмысленно, и отозвал все свои слова, а также заявил, что мы начнем с чистого листа, когда Межсоюзнический комитет обратится к командованию союзных войск с просьбой рассмотреть вопрос об охране железных дорог.

Вопрос об охране железных дорог был решен только в середине апреля. Я ожидал разногласий по поводу Китайско-Восточной железной дороги, которая проходит по территории Маньчжурии. Однако нам удалось без проблем распределить участки, которые мы должны были охранять.

Британцы и французы заявили, что не могут охранять железную дорогу, так как у них недостаточно войск. Я предложил разрешить китайцам и русским самим выбрать ту часть железной дороги на своей территории, которую они хотели бы охранять, а американцы, японцы, китайцы и чехи сделают всё возможное с остальной частью.

Предложение было одобрено. Русские заявили, что не в состоянии охранять ни одну из железных дорог, но китайцы сразу же согласились взять под охрану всю Китайско-Восточную железную дорогу, протяженность которой составляет почти тысячу миль.

Я ожидал, что японцы будут возражать, но эта просьба была единогласно одобрена. Американцам была поручена охрана части железной дороги в Восточной Сибири и участка к востоку от озера Байкал.

Британцы, французы и японцы считали, что охрана железных дорог дает им возможность лишить меня какой бы то ни было самостоятельности в действиях. Британцы и французы не могли помочь с охраной железных дорог, но они могли дать нам непрошеные советы. Британцы не могли охранять ни одной мили железной дороги, но они могли рассказать, как нужно охранять каждую милю.

Генерал Нокс предложил, чтобы охрана не подпускала большевиков ближе чем на десять километров к железной дороге. Это предложение было передано послу Моррису. В конце концов я сказал командованию союзников (в основном имея в виду генерала Нокса), что намерен охранять свой участок железной дороги по-своему и что это никого не касается, пока я не потерплю неудачу, а тогда буду рад выслушать предложения. Это предложение больше мне не поступало.

Для охраны железной дороги мне пришлось перебросить штаб и два батальона 27-го пехотного полка под командованием полковника К. Х. Морроу в Забайкалье, где мы впервые столкнулись с печально известным Семёновым.

Это было щекотливое положение, поскольку требовался особый тип человека, чтобы справиться с Семеновым и не попасть в серьезную переделку. Полковник Морроу оказался превосходно подготовлен для выполнения этой конкретной задачи.

Он мог быть добродушным, он мог быть политичным, суровым и, если того требовали обстоятельства,  мог блефовать. Вскоре между Морроу и Семеновым произошла стычка. Морроу выполнял Железнодорожное соглашение, направленное на предотвращение вмешательства в работу железной дороги в американском секторе.

Семёнов вошёл в сектор Морроу и арестовал нескольких железнодорожников на том основании, что они были большевиками. Морроу уведомил его, что не позволит ему проводить аресты, если только он не убедит его, что они совершили какое-то правонарушение. Семёнов заявил, что его приводит в ужас мысль о том, что какой-то иностранец может указывать ему, что можно, а что нельзя делать в России, и сообщил Морроу, что собирается повторить свой прежний поступок.

Морроу сказал ему, что, если он проедет на своем бронепоезде мимо определенного места, он отправит его к праотцам или в какое-нибудь другое подобное место, и приготовился выполнить свою часть уговора, расставив по обеим сторонам железной дороги свои маленькие 37- миллиметровые пушки,  обложив их мешками с песком.

Из-за этого столкновения я почти не спал и боялся, что Морроу из-за отсутствия подходящего оружия не сможет выполнить свою угрозу. Однако я решил не вмешиваться и предоставить Морроу самому разбираться с этим. Блеф Морроу сработал, и Семенов не появился.

Мы охраняли железную дорогу не только от действий белых, красных, большевистских или антибольшевистских бесчинств, но и от того, чтобы никто не мешал работе железных дорог. Эта работа  вызвала шквал оскорблений и клеветы, потому что я поставил белых в один ряд с большевиками.

Мистер Девитт К. Пул, глава русского отдела Государственного департамента, позже открыто раскритиковал меня перед офицером Военного министерства на совещании, где официально обсуждалась моя деятельность в Сибири, за то, что в своёй работе  я охранял железную дорогу  «независимо от партийной принадлежности».

Если бы я был таким же однобоким в отношении России, как мистер Пул, я бы, несомненно, не использовал это выражение, а приказал бы войскам защищать железные дороги от большевиков. Эта критика в мой адрес со стороны мистера Пула наглядно демонстрирует разницу в наших с ним представлениях о том, что такое «невмешательство во внутренние дела российского народа и политический суверенитет России».

До заключения соглашения о железной дороге и выделения войск для охраны железных дорог я старался держаться в стороне от политических разногласий в Сибири. Я был уверен, что никто не сможет указать ни на один поступок американских войск как на доказательство того, что мы нарушили политику «невмешательства» Соединенных Штатов. Как только войска начали охранять железные дороги, все сторонники Колчака сразу же оказались под защитой союзных войск.

Его сторонники жили в городах вдоль железных дорог, и войска не могли допустить вооруженных столкновений в этих городах. Фактически эти железные дороги стали полностью подконтрольны Колчаку и финансировались союзниками.

Если русский, не симпатизировавший Колчаку, приближался к железной дороге, когда Колчак прибыл на станцию с намерением отправиться в путь по железной дороге или перевезти припасы, ему грозила серьезная опасность лишиться жизни или свободы. Эти утверждения подтверждаются официальными отчетами.

Вскоре антиколчаковцы начали жаловаться, что мы помогаем Колчаку, охраняя его линию коммуникаций. В ответ я лишь сказал, что охраняю железную дорогу как для них, так и для другой стороны, и что я не могу знать, что находится в вагонах, которые я охраняю на территории, подконтрольной американцам.

Это не удовлетворило антиколчаковцев, и вскоре они начали нападать на американские отряды и имущество, находившееся под нашей охраной. Мы приняли решительные меры против этих нападений. Самые серьезные беспорядки происходили возле Сучанских угольных шахт или на железной дороге, ведущей от шахт к основной железнодорожной линии.

Район вокруг Сучанских шахт был настроен более пробольшевистски, чем любой другой район, с которым нам приходилось сталкиваться. Иванов-Ринов очень хотел арестовать некоторых руководителей шахт. Американцы должны были следить за тем, чтобы шахты продолжали работать, и я сказал Иванову-Ринову, что он не может отправить свои войска в Сучан, потому что это приведет к забастовке и шахты закроются.

Местная проколчаковская пресса утверждала, что я защищаю большевиков. Я сказал Иванову-Ринову, что если кто-то из шахтеров будет обвинен в преступлении, мы проследим, чтобы полиция на шахтах арестовала его и передала гражданским властям для суда.

Это не удовлетворило антибольшевиков, поэтому я предложил вывести американские войска и позволить им управлять шахтами. Они знали, что не смогут этого сделать. Мы в конце концов остановились на определенной территории, на которой я не допущу никаких большевистских организаций, а колчаковские войска не будут входить на эту территорию.

2 марта 1919 года я получил письмо от генерала Нокса, в котором, в частности, говорилось:

«Хотелось бы, чтобы мы больше сходились во взглядах по здешним вопросам. Цели, к которым мы стремимся, несомненно, очень похожи, но мы движемся в разных направлениях. Политика нашего правительства заключается в поддержке Колчака, и я верю в эту политику, потому что, если он уйдет, наступит хаос. Я ни на секунду не утверждаю, что Колчак — это ангел Гавриил, но он энергичен, патриотичен и честен, и восемь лет, проведенные мной в России, научили меня, что, когда все эти качества сочетаются в одном человеке, это человек, на которого можно положиться. Широко распространена пропаганда, утверждающая, что ваши соотечественники поддерживают большевиков. Я считаю, что в интересах солидарности союзников и безопасности союзных отрядов вы должны попытаться опровергнуть это».

Это письмо демонстрирует принципиальные различия в нашей политике, из-за которых сотрудничество было невозможно. Британский, французский и американский генеральные консулы в Сибири делали всё возможное, чтобы помочь Колчаку, в то время как я старался сохранять нейтралитет. Таковы были мои инструкции , и в дополнение к сообщению начальника штаба от 28 марта 1919 года, в котором мне предписывалось придерживаться этого курса до тех пор, пока Президент не изменит его, приведу другие цитаты, которые убедительно доказывают, что военное министерство ожидало от меня сохранения нейтралитета.
Я ответил на письмо генерала Нокса, в частности, следующим образом:

«Насколько мне известно, и об этом даже писали, Соединенные Штаты не намерены вмешиваться во внутренние дела России. Я последовательно придерживаюсь этой политики. Что касается поддержки Колчака, то я не считаю, что в рамках моих полномочий могу поддерживать кого-либо или вмешиваться в его дела. Из вашего заявления о том, что «никто не хочет возвращаться к глупости старого режима больше, чем вы», я делаю вывод, что вы считаете, будто я действую из-за того, что, по моему мнению, адмирал Колчак склоняется к монархии. Я считаю, что меня не касается, к чему склоняются противоборствующие стороны в российских делах. Что касается вашего заявления о том, что большевики широко распространяют пропаганду о пробольшевистских настроениях среди американцев, то, возможно, это и так, но я уверен, что эта пропаганда исходит скорее от антибольшевистских сил, чем от большевиков. Если вы почитаете статьи в некоторых местных газетах, то, думаю, согласитесь со мной, что бесполезно пытаться опровергать подобные искажения фактов, которые появляются в этих изданиях. Они продиктованы не стремлением к справедливости, а тем, что, по их глупому мнению, они могут заставить американцев делать с помощью таких искажений».

Похоже, это была последняя попытка генерала Нокса в Сибири заставить меня следовать британской политике. Теперь он сосредоточил свои усилия на Лондоне и представителях Госдепартамента в Сибири.

Вскоре он обратился к мистеру Колдуэллу, американскому консулу во Владивостоке, с предложением отправить телеграмму правительству США, в которой сообщить, что правительство считает, что генерал Грейвс неверно интерпретирует политику Америки в отношении Сибири и что генерал Грейвс не следует воле американского правительства и американского народа.

Я не могу утверждать наверняка, но подозреваю, что он обратился с тем же предложением к консулу Харрису. Если он этого не сделал, то трудно понять почему, ведь они с мистером Харрисом придерживались одной и той же линии в поддержке Колчака.

Читатель, естественно, задастся вопросом, как такое возможно, чтобы представители разных ведомств правительства Соединённых Штатов придерживались столь противоречивой политики в таком важном и далеко идущем вопросе, как использование войск в другой стране?

К сожалению, я не могу ответить на этот закономерный вопрос и могу лишь строить догадки.  Я предполагаю, что, поскольку практически все аккредитованные представители всех иностранных правительств, а также все бывшие царские чиновники были ярыми противниками советской системы правления и опасались распространения коммунизма, предпринимались постоянные и целенаправленные усилия по организации интервенции в надежде остановить распространение коммунизма на Дальнем Востоке.

Эти усилия привели к тому, что Госдепартамент США изменил свою политику и начал вмешиваться в дела России. Идея создания Восточного фронта выдвигалась как реальная причина стремления к военной интервенции, но, вероятно, не менее важной была и попытка сдержать распространение социалистических идей.

У меня нет информации о том, изменил ли Госдепартамент инструкции, которые, по словам генерального консула Харриса, он получил, но мои инструкции, которые были аналогичны тем, что он получил изначально, никогда не менялись.

Возможности для получения информации из Сибири и отправки информации в Сибирь были весьма ограниченными и неудовлетворительными, а после того, как чехи захватили Транссибирскую магистраль и Владивосток, получать информацию стало практически невозможно, за исключением той, которая была направлена на поддержку идеи военной интервенции. Единственным исключением была информация, поступавшая от дипломатических или консульских агентов.

Если у этих агентов был предвзятый подход, что случалось почти повсеместно, им не составляло труда принять информацию, которая указывала на необходимость вмешательства, и отбросить все сведения, противоречащие их точке зрения. И это делалось с самыми благими намерениями и искренней убежденностью в том, что они отстаивают интересы своих правительств. В результате представители военного и государственного ведомств одновременно и в одном и том же месте проводили совершенно разную политику.

По поводу точности этого утверждения разногласий быть не может, и результатом стала резкая критика со стороны всех представителей Соединенных Штатов. Все российские и американские представители, выступавшие за военное вмешательство, резко критиковали мои действия, а те, кто верил в политику «невмешательства во внутренние дела русского народа», столь же яростно критиковали представителей Госдепартамента.

Практически все люди, назначенные адмиралом Колчаком на государственные должности, были бывшими царскими чиновниками и сторонниками абсолютизма в том, что касалось России, а мистер Макгоуэн, Американский консул в Иркутске, а затем во Владивостоке был ярым сторонником абсолютизма и делал все возможное, чтобы продвигать его интересы.

Именно он сообщил американскому послу в Вологде, что через Иркутск проследовал поезд с немецкими штабными офицерами, чьи знаки различия были плохо скрыты под русскими шинелями, и что эти немецкие офицеры направлялись в Сибирь, чтобы организовать немецких и австрийских военнопленных с целью захвата Транссибирской магистрали.

Теперь известно, что на мистера Макгоуэна надавили, вероятно, те, кто был заинтересован в том, чтобы президент Вильсон дал согласие на отправку американских войск в Сибирь. Мистер Девитт К. Пул, который впоследствии курировал вопросы, связанные с Россией, в Государственном департаменте, своими попытками поддержать Колчака показал, что он не одобрял объявленную Соединёнными Штатами политику «невмешательства во внутренние дела русского народа».

Единственный логичный вывод, к которому может прийти тот, кто находился в Сибири во время интервенции и знал все закулисные подробности, заключается в том, что истинная причина интервенции не была обнародована. Действия представителей стран Антанты, а также генерального консула Соединённых Штатов подтверждают предположение о том, что все союзные и ассоциированные государства намеревались остановить распространение коммунизма.

В качестве дополнительного доказательства этого утверждения можно привести широко распространенное мнение, по крайней мере в Соединенных Штатах, о том, что после заключения перемирия никто не пытался скрыть тот факт, что союзные войска пытались  уничтожить большевизм.

По сути, это была единственная логичная причина, по которой иностранные войска могли оставаться в Сибири. Кроме того, на меня и наши войска смотрели с большим недовольством из-за того, что мы, как и было приказано, придерживались политики невмешательства и не следовали за представителями союзников в борьбе с тем, что они называли большевизмом.

Американские солдаты не могли участвовать в ужасах Гражданской войны в Сибири, но своим присутствием и охраной железной дороги, которая использовалась исключительно в интересах Колчака, они способствовали совершению зверств, которые шокировали всех, у кого была хоть капля здравого смысла.

Весной 1919 года Колчак, по-видимому, добился определенных успехов в организации, вооружении и экипировке солдат, призванных в его войска. Поскольку все средства связи как внутри страны, так и во Владивостоке находились под контролем сторонников Колчака, а все иностранные представители поддерживали его усилия, то, по моему мнению, мало кто знал  что происходило на фронте.

Было легко преувеличивать успехи и преуменьшать неудачи. Было легко составлять отчеты, которые укрепляли бы их позиции. Вот пример того, что имеется в виду: в отчетах, которыми я располагаю, говорится следующее:

«По данным о пайках от 30 мая 1919 года, армия Гайды насчитывала не более 120 000 человек, имевших право на получение пайков, а по состоянию на 9 июня — уже 100 000 человек. Согласно данным, они фактически получали пайки из Омска на 275 000 человек».

«Когда Гайду попросили объяснить эти цифры, он сказал, что ничего не может с этим поделать, так как весь его штаб замешан в этом обмане. По его словам, на 30 июня у него было менее 30 000 солдат, а на 1 июня — чуть больше 60 000, не считая резервистов, которые участвовали в боевых действиях».

Некоторые генералы Гайды утверждали, что причиной их неудач на фронте была недобросовестность службы снабжения. Гайда отправил офицера проверить, сколько пайков было отправлено из Екатеринбурга и сколько получено в Перми. Ниже приведены наиболее важные данные. Крупные недостачи продолжались в течение трех месяцев и были связаны только с поставками между Екатеринбургом и Пермью.

Гайда принял решительные меры в связи с этими нечестными сделками: несколько офицеров предстали перед военным трибуналом и были уволены. Можно было бы предположить, что русские, особенно старшие офицеры армии Колчака, поддержали бы Гайду в его стремлении искоренить нечестность в армии.

В Сибири бытовало мнение, что реакция русских на действия Гайды была негативной и во многом предопределила его окончательный разрыв с Колчаком. Большую часть обмундирования для мобилизованных русских поставляли британцы. Генерал Нокс заявил, что британцы предоставили Колчаку сто тысяч комплектов обмундирования.

Это частично подтверждается тем, что в Красной армии было много солдат в британской форме. Генерал Нокс был возмущён тем, что красные носят британскую форму, и, как сообщается, позже заявил, что британцы больше ничего не будут поставлять Колчаку, потому что всё, что они поставляли, попадало к большевикам.

Ранее я уведомил военное министерство, что при рассмотрении дальневосточных вопросов казаков и японцев следует рассматривать как единую силу. Мне не пришлось менять свою точку зрения. Некоторые японцы были бы рады, если бы войска Соединенных Штатов вступили в конфликт с русскими, но другие были более осторожны, поскольку знали, что у меня достаточно информации, чтобы связать Японию с любыми враждебными действиями против американцев, о которых стало известно от Семенова или Калмыкова.

 24 июня я получил телеграмму от майора Слотера, в которой сообщалось об отставке Гайды, принятой Омским правительством.

Изображение:

Великая Сибирская железная дорога по состоянию на 1916 год.

Авторство: Germash19. Собственная работа, CC BY-SA 4.0, https://commons.wikimedia.org/w/index.php?curid=112082671