Бытха

Давным-давно, когда по крутым склонам Кавказа ещё струился туман, пахнущий диким мёдом и хвоей, на горе Бытха стояло великое безмолвие. То было сердце земли убыхов. На самой вершине её росли семь исполинских дубов, чьи корни уходили вглубь скал, а ветви поддерживали облака. Под их сенью прятался священный грот. Ни один человек не смел нарушить покой этого места с оружием в руках или с чёрной мыслью в сердце. Там обитала Бытха — богиня-защитница, огромная птица из серого камня, чьи глаза горели чистым, как расплавленный полдень, золотом.
Но настал чёрный год. Земля содрогнулась от грохота долгой войны, и над горами поплыл горький дым пожарищ. Родные долины стали тесными, а тропы — опасными. Старейшины убыхов, чьи бороды были белы, как снега на вершинах Эльбруса, собрались на совет. Израненный, уставший народ принял тяжёлое решение: покинуть родные берега и уйти за море, на чужбину, в далекую Турцию.
Перед тем как взойти на корабли, вожди и мудрецы поднялись к священному гроту. Они хотели спросить у своей богини совета, получить знак — одобряет ли она их горький исход. Внутри пещеры было холодно и тихо. Огонь факелов выхватил из темноты величественный силуэт каменной птицы. Но когда старцы взглянули в её золотые глаза, сердца их сжались от ужаса. Бытха смотрела на них строго, надменно и скорбно.
Седовласый жрец упал на колени, протягивая к камню дрожащие руки:
— О Мать наших ущелий! Земля под нашими ногами горит, кровь наших сыновей питает корни твоих дубов. У нас не осталось сил держать щиты. Позволь нам уйти, благослови наш путь за море!
Каменная птица молчала. Лишь факелы трещали в сыром воздухе.
— Взгляни на её очи, — тихо, с дрожью в голосе произнес старый вождь Хасан. — В них нет тепла. Она смотрит на нас как на предателей. Богиня не прощает тех, кто оставляет свои могилы. Мы обречены.
Старцы зарыдали, понимая, что идут против воли неба. Но вдруг молодой воин по имени Заур, стоявший у самого подножия каменного изваяния, заметил, что на сером мху лежит маленькая копия богини. Она была размером с лесную голубку, её тельце отливало мягким серебром, а крошечные глаза светились янтарным теплом.
Заур бережно поднял её и показал жрецу:
— Смотрите! Бытха гневается, но материнское сердце её сжалилось. Она отдает нам свою дочь, маленькую птицу-хранительницу.
Жрец принял серебряное изваяние и бережно прижал к груди:
— Это великая милость и страшный завет. Она говорит нам: «Идите, но унесите с собой мой дух. Глядя на эту птицу, ваши дети должны помнить вкус горной воды, шелест этих дубов и язык, на котором вы молились мне. Если забудете — сгорите».
Бережно завернув серебряную голубку в шёлковую ткань, убыхи спустились к морю. Стоило последней лодке отчалить от кавказского берега, как небо над Бытхой почернело. Разразилась страшная, невиданная буря. Огненные стрелы молний ударили в вершину горы. Семь священных дубов, веками охранявших святилище, с оглушительным треском рухнули. Скалы содрогнулись, начался огромный оползень. Тонны камней и земли обрушились вниз, навсегда завалив вход в грот. Великая Бытха ушла под землю, решив похоронить себя, но не достаться чужакам. Уплывающие убыхи видели сквозь пелену дождя, как рушится их мир, и плач их заглушал грохот прибоя.
Прошли годы. На чужом турецком берегу убыхи построили новые жилища. Земля здесь была щедрой, а солнце — жарким, но всё здесь было чужим. Единственным, что связывало изгнанников с родиной, была серебряная голубка. Её хранили в самом почётном доме, в резном ларце. Каждое утро старый Хасан открывал ларец, и люди, глядя в золотые глаза птицы, шептали молитвы на родном языке.
Но среди переселенцев жил человек по имени Барас. Война и изгнание выжгли его душу, оставив лишь черную жадность. Однажды вечером он сидел на берегу с чужеземным купцом, который привез на продажу шелка и золото.
Купец, прищурившись, цедил сквозь зубы:
— Вы, убыхи, живете здесь как нищие, носите дырявые черкески. А ведь я слышал, у вашего старейшины есть вещь, за которую коллекционеры в Стамбуле отдадут мешок алмазов. Серебряная птица с золотыми глазами. Продай её мне, Барас. Ты станешь богаче своего султана.
Барас долго молчал, глядя на темную воду моря. В его груди боролись остатки чести и темная страсть:
— Это наша святыня. Если я украду её, боги проклянут мой род.
Купец рассмеялся, звеня монетами:
— Какие боги, Барас? Твоя богиня осталась лежать под грудой камней на Кавказе. Здесь её власть кончилась. Подумай о себе. Земля предков мертва для тебя.
Слова купца упали в душу Бараса как яд. Поздней ночью, когда поселение спало, он прокрался в дом Хасана, вскрыл ларец и схватил серебряную голубку. Птица показалась ему ледяной, словно кусок горного ледника. На рассвете купеческий корабль поднял паруса, увозя святыню в бездну чужого мира, а Барас сжимал в руках тяжелый кожаный мешок с чужеземным золотом.
Утром, когда Хасан обнаружил пустой ларец, его крик разорвал тишину:
— Осквернители! Предатели! Мы потеряли последнее, что держало нас на грани жизни!
Барас, пытаясь скрыть дрожь, вышел вперед и громко крикнул:
— Хватит плакать над куском металла, старик! Мы на новой земле! Нам нужно золото, чтобы кормить детей, а не сказки о далеких горах! Птица не спасла наш дом на Кавказе, не спасет и здесь!
Хасан посмотрел на него с бесконечной, мертвой тоской:
— Ты продал не металл, Барас. Ты продал наши корни. Теперь небо откажется слушать нас.
Кара не заставила себя ждать. Той же зимой, в одну из самых холодных и безлунных ночей, небо над чужбиной вдруг осветилось ядовитым, багровым светом. Люди в страхе выбежали из своих домов. Высоко над их головами, рассекая облака, летела огромная птица. Это была Бытха. Но она больше не была каменной или серебряной. Её тело соткалось из яростного, ревущего пламени. Она летела, тяжело взмахивая огненными крыльями, и от каждого её движения во все стороны разлетались тысячи шипящих, ослепительных искр.
Птица кричала, и в её крике слышался плач брошенной матери. На глазах у замершего от ужаса народа огненная Бытха стала сжигать сама себя в полете. Пламя пожирало её огненные перья, пока наконец, со страшным сухим треском, она не превратилась в огромный столб искр и не растаяла в ледяной ночной вышине, оставив после себя лишь горсть горького черного пепла.
Барас упал на колени, закрывая лицо руками, золото сыпалось из его карманов в пыль, но оно больше ничего не стоило.
С этой ночи над убыхами навис рок медленного, мучительного увядания. Это была самая страшная смерть для этноса — смерть памяти. Старики умирали один за другим, унося с собой в могилы древние сказания. Родившиеся дети больше не могли говорить на родном языке.
Спустя годы старый, ослепший Заур лежал на смертном одре. К нему подошел его внук, рожденный под чужим небом. Заур схватил его за руку и прохрипел, пытаясь вспомнить священное убыхское слово, означающее «родина»:
— Дитя мое... помни... гора... Бытха... Мы должны сказать ей... слово...
Мальчик удивленно и равнодушно посмотрел на деда и ответил на чужом, турецком языке:
— Дедушка, я не понимаю, что ты говоришь. Что такое Бытха? Говори нормально, как все люди в городе.
Заур разжал пальцы. Из его глаз покатилась последняя слеза. Он забыл слово.
Язык убыхов замолчит навсегда.
Прошли века. На турецком берегу не осталось ни одного человека, который мог бы пробудить древнюю речь. На Кавказе всё так же высится зеленая гора Бытха. На её вершине больше не растут семь дубов, и никто не знает, где находится заваленный грот. Но в самые темные зимние ночи, когда море начинает штормить, местным жителям кажется, что где-то глубоко под землей тихо и скорбно плачет каменная птица, тоскуя по своим навсегда исчезнувшим детям.