Завитки

Дмитрий Воденников о переплетении текстов и судеб.

Всё началось с них, с завитков.

Звякали чайные ложечки, шуршали юбки. Лев Толстой посмотрел на вошедшую Марию Гартунг, старшую дочь великого поэта, которая унаследовала не столько, быть может, черты лица отца, сколько саму мятежную арапскую кровь, заставившую ее завить свои темные волосы в те самые мелкие, упрямые колечки, и «отдал» их впоследствии Анне Карениной.

«– Да-а, – протянул он, – теперь я понимаю… Ты посмотри, какие у нее арабские завитки на затылке. Удивительно породистые». (из воспоминаний Татьяны Кузьминской.)

В ранних черновиках романа «Анна Каренина» она даже названа «Пушкиной».

Мы помним, что сам характер и трагическая судьба Анны Карениной были списаны Львом Толстым с двух других реальных женщин – Анны Пироговой и баронессы Марии Сухотиной.

История Анны Степановны Пироговой лишена какого бы то ни было салонного глянца. Скромное положение экономки и сожительницы в доме Александра Бибикова, соседа и дальнего родственника Толстого, казалось бы, навеки обрекало ее на безвестность, если бы не та роковая сила страсти, которая, подобно внезапному наводнению, способна разрушить самые прочные плотины социального уклада.

В ту минуту, когда Бибиков – повинуясь ли трезвому расчету или той стихийной жажде новизны, что часто толкает мужчин на самые жестокие предательства, – решил заменить ее немецкой гувернанткой, в душе Анны Степановны, должно быть, и произошел тот невидимый, но бесповоротный надлом. Она бежала в Тулу, где в течение трех дней – дней, показавшихся ей, без сомнения, вечностью, – скиталась по серым улицам, прежде чем вернуться на глухую, занесенную снегом станцию Ясенки.

Именно там, среди оглушительного грохота, пара и удушливого запаха угля, она совершила свой последний, страшный шаг навстречу надвигающейся черной махине товарного поезда, оставив Бибикову ту предсмертную записку – «Вы мой убийца… Если бы вы видели, что я вытерпела, вы бы не поступили так».

Под насыпью, во рву некошенном,
Лежит и смотрит, как живая,
В цветном платке, на косы брошенном,
Красивая и молодая.

Это первое четверостишие из известного стихотворения Александра Блока, «На железной дороге».

А Мария Сухотина послужила прототипом другой стороны образа Анны Карениной – ее способности резко порывать путы условностей.

Это она, будучи замужней дамой благородного происхождения, пренебрегла священными узами брака ради страстной, почти болезненной любви к Сергею Сухотину – человеку, которому в будущем суждено было стать близким другом Льва Толстого. Она тогда, видимо, сама того не ведая, перешагнула невидимую черту, что отделяет позволительный светский флирт от непростительного святотатства. Общество, готовое сквозь пальцы смотреть на тайные измены и салонные интрижки, которые составляли самую суть его лицемерного, мгновенно ожесточилось, едва лишь тайное стало явным.

Уход Сухотиной от мужа, последовавший за этим изнурительный, унизительный бракоразводный процесс и то осуждение, с которым вчерашние друзья и родственники отвернулись от нее, образовали вокруг Марии Михайловны ту самую зону ледяного отчуждения, в которой позже окажется и Анна Каренина в петербургском оперном театре, под безжалостными взглядами светских дам.

Анна Ахматова, кстати, часто вступала в полемику с романом Толстого. Известны ее претензии к великому романисту в том, как Толстой изменил характер Анны после измены. Пока Анна жила с нелюбимым Карениным, дескать, она вела себя скромно, достойно и нравственно. Но как только она воссоединилась с любимым мужчиной, Толстой заставляет ее «кокетничать со всеми мужчинами вокруг», ходить «чуть не голой» и вести себя вызывающе. Ахматова видела в этом фальшь и навязанное автором «падение».

Интересно, насколько в этом известном стихотворении Ахматовой звучат отголоски «Анны Карениной»?

Анна Ахматова:

Сколько просьб у любимой всегда!
У разлюбленной просьб не бывает.
Как я рада, что нынче вода
Под бесцветным ледком замирает.

Но вернемся к завиткам.

Мария Александровна Гартунг относилась к факту своего невольного «соавторства» с легкой иронией.

Она с безупречным тактом проводила невидимую, но абсолютно прочную границу между своей подлинной судьбой и тем трагическим вымыслом, который Лев Толстой сотворил из ее облика. Следя за выходом романа на страницах «Русского вестника» с чистым интересом, она воспринимала эту книгу просто как грандиозный текст. И все же (дальше уже наш абсолютный домысел): может быть, все-таки испытывала то странное, почти головокружительное чувство, какое овладевает нами, когда мы видим свое собственное лицо, преображенное в зеркале старинного замка, где случайные тени и отсветы свечей превращают наши привычные черты в грозный, величественный и совершенно чужой лик вечности?

Всё может быть.

А вообще Мария Гартунг, в девичестве Пушкина, прожила долго – восемьдесят шесть лет. Говорят, до самых последних дней, до глубокой, седой старости несла она в себе ту особую, пушкинскую породу – изящные манеры, легкий шаг, поворот шеи.

И счастье было. Она выходила замуж поздно, по меркам того, чинного века: в двадцать восемь лет.

Избранник – Леонид Николаевич Гартунг, генерал-майор, хозяин Императорских конных заводов в Туле. Любили искренне, по-настоящему. В доме их звенела музыка, шумели умные разговоры. Детей Бог не дал.

А потом пришел тысяча восемьсот семьдесят седьмой год. Год катастрофы, когда сытая, счастливая жизнь разбилась вдребезги о казенный судебный заговор.

Генерала Гартунга – человека честного, доверчивого, по-военному прямого – подставили. Обвинили в присвоении денег. Несправедливо обвинили.

Суд. Москва. Душный зал, пахнущий сургучом и чернилами. Октябрь. Тринадцатое число. Присяжные ушли совещаться. Леонид Гартунг встал. Спокойно вышел в соседнюю комнату. Выстрел. Сухой, короткий, поставивший точку во всем.

В кармане генеральского мундира нашли листок. Предсмертные слова, опаленные порохом: «Клянусь всемогущим Богом, что я ничего не похитил... Я не могу перенести позора... Прощайте, мои дорогие друзья».

Через несколько минут присяжные вернулись в зал. Зачитали вердикт: виновен.

Но подсудимый уже был мертв. Генерал Гартунг ушел в небытие, забрав с собой свою незапятнанную честь. А на земле осталась женщина. Одна. С пушкинскими завитками на затылке и страшной, каренинской пустотой впереди.

Оказывается, советский поэт Николай Доризо посвятил Марии Гартунг в 20 веке стихотворение.

Она приходит каждый день сюда
И на Тверском бульваре неподвижно
Сидит по–старчески, и давние года
С ней подолгу беседуют чуть слышно.
Воспоминанья стареньким платком
Ей согревают согнутые плечи.
Сюда она приходит постоянно
С гвоздикой алой в сморщенной руке,
Дочь Пушкина – любимица Мария.
“Как Машка?” – в письмах он писал о ней.
Она цветок положит на гранит,
Потом в сторонку сядет незаметно
О чем так долго, так заветно
С отцом великим говорит?
Во всей России знать лишь ей одной,
Ей, одинокой, седенькой старухе,
Как были ласковы и горячи порой
Вот эти пушкинские бронзовые руки.
Она встает. Пора идти к себе в квартиру,
Уходит. Растворяется в толпе
Неторопливо, молча, безымянно…

Это Доризо ссылается в своем тексте на сведения современников, которые утверждали, что до конца своих дней, в любую погоду, оставшаяся в одиночестве Мария Александровна приходила к памятнику Пушкину на Тверском бульваре и часами сидела возле него.

Но до этого отстоять честь мужа она все-таки смогла.

После той трагедии с мужем, Мария Александровна написала письмо Александру II, в котором просила не за себя, а за честное имя мужа. Потрясенный император назначил дочери Пушкина пенсию в 240 рублей в год (позже увеличенную). Своего жилья у нее не было. Она долгие годы жила у братьев, помогая воспитывать их детей, а затем переехала в Москву, где и встретила революцию, лишившую ее этой последней царской пенсии.

Тысяча девятьсот семнадцатый год. Опять октябрь. Век девятнадцатый, дворянский, пушкинский – рухнул, захлебнулся кровью и пулеметным лаем. Время декретов, пайков и красных флагов.

Из четверых детей великого поэта Александра Пушкина – Александра, Григория, Марии и Натальи – только она, Мария, осталась стоять на этом ледяном ветру нового века. Братья и сестра ушли под землю в старой, сытой России. Она – застала. Дожила. Единственная.

Восемьдесят шесть лет жизни за плечами. И – нищета. Голодная, советская нищета.

Новая власть писала новые законы, в которых не было места генеральским вдовам и прежним завиткам. Без дома. Без близких. Без копейки денег.

Конец года тысяча девятьсот восемнадцатого. Москва замерзает, Москва голодает, Москва живет по карточкам и мандатам.

И сквозь этот революционный гул, сквозь тиф и разруху доносится мольба. И ее услышали. Судьбой бедствующей, умирающей в нетопленой комнате дочери Пушкина наконец-то озаботились на самом верху. Нарком просвещения, Анатолий Луначарский, лично поднимает бумаги.

Начинает крутиться советское казенное колесо. Создают специальную комиссию. Задача – «определить степень ее нуждаемости». Будто голод и восемьдесят шесть лет жизни можно измерить в процентах и степенях на весах бюрократию.

И вот – финал. Совет народных комиссаров сдается. Постановление о персональной пенсии подписано – размашисто, уверенно, рукой самого Владимира Ленина. Тысяча рублей в месяц. Субсидия. Спасение.

Но революционная машина, скорая на расправу, оказалась слишком неповоротливой на милость. Опоздали.

Смерть пришла раньше, чем доползли казенные рубли. Седьмого марта тысяча девятьсот девятнадцатого года Мария Александровна Гартунг закрыла глаза навсегда. Умерла от истощения. От страшного голода. Ни одной копейки из этой ленинской тысячи она так и не подержала в своих исхудавших, дворянских руках. Выделенные бумажки пошли на одно – на гроб, на яму, на проводы.

Похоронили на Новом Донском кладбище, в московской сырой земле. И на скромном, сиротливом надгробии высекли слова – лаконичные, как выстрел на Черной речке, и великие, как сама Россия: «Дочь поэта».

Круг замкнулся. Метель утихла. Осталась только вечность.

19.08.2026