Узы

Узы.

В стародавние времена люди проживали свою жизнь, не деля её на периоды детства, юности, зрелости и, наконец, старости – возраста, ведущего к… долголетию. И жилось им при этом проще - просто подсчитываешь годы и, когда их набирается достаточно много, говоришь себе: "А я ещё о-го-го или не о-го-го".
"Хорошо бы не знать слово "старость", - думал я, глядя на своё зеркальное отображение, сосредоточив взгляд на волосах, количество которых смог бы подсчитать даже неразвитый искусственный интеллект. - К этому слову неизбежно прилипают деменция и чёртов Альцгеймер — о них теперь трещат повсюду, одновременно подсовывая идиотские игры, якобы способные отсрочить короткое замыкание в моей черепушке".
- Ладно-ладно, - примирительно проговорил я, подтверждая свою миролюбивость жестом, - успокойся, не собираюсь отменять старость отдельно взятого отражения… Надеюсь, что Альцгеймер до тебя не доберётся…
Днём я не сплю. Правда, и особого желания нет - просто вычитал, что он повышает риски этой чёртовой деменции с её сотоварищем Альцгеймером… Ну, а если же… Есть у меня средство в моём кабинете, запертое на ключ в ящике стола, – это пистолет, который мне было позволено оставить, после окончания многолетней службы в разведке… Этим я себя успокаиваю.
Ночью перед сном читаю, а чаще открываю в своём смартфоне рубрику "Аудиокниги слушать онлайн без регистрации" и… засыпаю под остросюжетное воркование чтеца, надеясь, что оно навеет такой же остросюжетный сон.
Не помню, что снилось до того, как я почувствовал чьё-то тёплое прикосновение к моей руке, от которого резко проснулся.
Из смартфона лился поставленный голос, через прозрачность вчера вымытого окна на меня взирал лунный диск…
Рядом никого не было, но я по-прежнему ощущал тёплую, мягкую ладошку…
 А потом всё поплыло, закружилось…

Я лежал, распластавшись, на ярко-зелёной траве с бутафорским запахом, под низким, нереально голубым небом.
Голова раскалывалась от боли.
- Скоро боль пройдёт, - услышал детский голосок.
Я повернул голову на голос и увидел мальчугана лет шести-семи.
- Ну вот, боль и отпустила. Можешь вставать, - сказал он.
"Бесспорно, где-то я видел этого мальчика", - подумал я.
Большеглазый, в смещённой на затылок узорчатой тюбетейке, босой, в коротких чёрных штанишках, одна из лямок которых, лишившись удерживаемой её пуговицы, сползла по спине и преданно прижалась к ноге. Дополняла его разгильдяйский вид голубая рубашонка, местами вылезшая из штанишек.
- Я тебя знаю? – спросил мальчугана.
Он закивал головой:
- Я – это ты, только давным-давно…
Мальчуган коротко улыбнулся, чему-то пожал плечиками, и лямка у ног встрепенулась, словно радуясь, что вспомнили про неё.
Я заворожённо смотрел на мальчугана.
- Нам пора, - сказал он.
Я бездумно закивал головой и мир снова провалился.
Мы стояли возле старого, почерневшего от времени дома, два окна которого, занавешенные пожелтевшим тюлем, как-то обиженно, смотрели на нас.
— Это дом… бабушки… - сказал я дрожащим от волнения голосом.
- Зайдём, - предложил мальчуган.
- Разве можно войти в одну и ту же реку два раза? - прошептал я.
- Не знаю, - ответил он, - но попробовать стоит.
Мальчуган взял меня за руку и потянул за собой.
Мы вошли во двор, большую часть которого занимал яблочный сад со столиком и скамеечкой в середине него. Я помнил, как с хрустом вгрызался в жёлто-прозрачные яблоки Белого налива, разбрызгивая ароматный сок, как пожирал растущие гроздями маленькие ярко-красные Райские яблочки сладковато-терпкого вкуса…
- Перед тем, как войдём, - прервал мои воспоминания мальчуган, - тебе нужно изменить свой вид. - Я с недоумением посмотрел на него, а он, проигнорировав моё недоумение, продолжил: - Да-да… Изменить… Как объяснишь бабушке кто ты или скажешь, что явился из будущего?.. И как она отреагирует?.. – он хмыкнул. - Тебе лучше принять вид нашего папы… Ты можешь.
- Как же, как же… - промямлил я.
Мальчуган окинул меня оценивающим взглядом и нравоучительным тоном проговорил:
- Неважно, как выглядишь ты в своих глазах, важнее каким тебя видят окружающие. Попробуй убедить себя в том, что сейчас ты – папа.
Я закрыл глаза, представил папу… Он появился в моём воображении и мне так захотелось коснуться его и сказать: "Папа, мне так тебя не хватает".
- Получилось! – радостно сказал мальчуган, с восторгом глядя на меня. – Но перед тем, как войти в дом, хочу тебя предупредить… Ты же помнишь, что у бабушки в комнате стоит трельяж?
Конечно же, я помнил старинную тёмную на гнутых ножках тумбу с ящичками, на которой стояло зеркало, состоящее из трёх частей: большое было неподвижно, а два, словно крылья этого большого, крепились к нему на шарнирах…
- Так вот, - продолжил мальчуган, - если вдруг заглянешь в зеркало, ты не увидишь папу – там будет твоё отражение… Но все вокруг будут видеть образ того, кем ты пожелал стать. Папа, перестань смотреть на меня такими удивлёнными глазами. – он рассмеялся и добавил: - Тебе ещё предстоит много раз пользоваться этой способностью к перевоплощению… а пока пошли к бабушке. 
Дверь скрипнула, приветствуя нас. Мы вошли в маленький тёмный коридорчик, уставленный по сторонам мешками с углём. Дверь из него вела в комнату - бабушка называла её кухней, - половину которой занимала белая печь.
Пахнуло сыростью.
Бабушка повторяла как мантру, что борется с ней, прогревая дом печным теплом, отворяя двери и окна навстречу солнцу. Говоря о запахе, она словно извинялась за старость и ветхость дома, за то, что влага глубоко проникла в каждую пору стен, крыши, пола, заползла в шкаф…
Напротив печки - круглый стол, накрытый цветастой клеёнкой, и четыре круглых венских стула с витиеватыми гнутыми ножками и спинками. А ещё там стоял шкафчик с множеством ящичков, набитых вещами, которые бабушке жалко было выбросить.
- Кто там? – послышался взволнованный голос бабушки из спальни, куда вёл бездверный проём из кухни.
— Это мы, бабушка, - сказал мальчуган и уточнил: - Я и папа.
Бабушка сидела в кровати, прикрывшись одеялом и опираясь спиной на её металлическую хромированную спинку, украшенную всегда блестевшими шариками, а рядом на стене – плюшевый ковёр с пасущимися на лесной поляне оленями. Ковёр был прибит к стене гвоздями и со временем провис, приняв такой же обиженный вид, как окна.
- А мне сегодня что-то нездоровится, но… - бабушка подняла указательный палец и хитро сощурила глаза, - пирожки с вишней всё-таки испекла. Они на столе под полотенцем.
- Ура! – прокричал мальчуган и выбежал из спальни.
- Как ты… мама? - спросил я, глядя на неё, не в силах оторвать взгляд.
- Ты сегодня какой-то не такой, сын… Что-то случилось? Почему не на работе? – в её голосе послышалась тревога.
- Нет-нет, мама, всё хорошо. Просто работал в прошлое воскресенье и на сегодня взял выходной… Мне так захотелось тебя увидеть…
- Знаешь, сынок, - она подняла на меня глаза, полные слёз, - сегодня двадцать лет, как нет с нами твоего папы… Двадцать лет…
Невольно её рука коснулась уголка рамки, выглядывающей из-под одеяла.
- Что там у тебя, мама?
- Я думала, что пришёл кто-то чужой и спрятала фотографию под одеяло, - оправдываясь, сказала она.
Бабушка достала фотографию, обрамлённую тонкой белой деревянной рамкой, нежно провела пальцем по стоявшему молодому мужчине, радостно смотревшему в объектив фотоаппарата, покровительственно положившему руку на плечо сидящей на стуле молодой бабушки, пытающейся сохранить на лице серьёзность…
- А почему бы тебе не повесить фотографию на стенку?.. - спросил я.
- Но мы ведь ещё не получили ответ на наш запрос о его реабилитации… - испуганным шёпотом проговорила бабушка. – А если фотографию увидит кто-нибудь чужой…
В комнату вбежал мальчуган со следами на губах бабушкиных пирожков с вишней, зажав в ладошке старинный ключ.
- Бабушка! Бабушка! – прокричал он с широко открытыми, восторженными глазами. – Я рылся в твоих ящичках и нашёл этот ключ. Смотри какой он старинный. Бабушка, можно я его возьму?.. Бабушка, я его буду очень беречь… Наверное, он от старого пиратского сундука с золотом…
- Странно, - сказала бабушка, - я никогда не видела, перебирая своё барахло, этого ключа. Странно… Впрочем, если он тебе очень нужен, возьми его.
- Очень нужен, - сказал мальчуган и сунул ключ в карман штанишек.
Бабушка смотрела на мальчугана безмерно любящими глазами, а тот бесцеремонно взобрался на её кровать и, примостившись к ней, проговорил:
- Бабушка, расскажи про дедушку.
- Я тебе и так много рассказывала.
- Расскажи ещё раз.
- Дедушка твой был героем,  – бабушка констатировала, а мальчуган утвердительно кивал головой. – В Гражданскую он воевал в Первой конной и сам Будённый за геройство наградил его именным серебряным портсигаром… - мальчуган растянул в улыбке плотно сжатые губы. – А после войны, так как он был и герой, и член партии большевиков, его направили на курсы ВЧК…
Я любил слушать рассказы бабушки, а ещё - когда бабушка мне читала… Почему-то после моей просьбы почитать, бабушка брала с этажерки, уставленной книгами, зачитанный томик Юрия Дольд-Михайлика "И один в поле воин"…
Вдруг мальчуган соскочил с бабушкиной кровати.
- Ну всё, бабуленька, нам пора, - бросил он.
На что бабушка расплылась в улыбке и широко открытыми глазами поглядывала то на меня, то на него, словно спрашивала: "Что это с ним?"
- Нам действительно пора, мама, - сказал я.
- Тогда не забудьте взять пирожки…
Выходя из комнаты, не удержался и взглянул в зеркало трельяжа – в нём отражался я… не папа.

Как только вышли из бабушкиного дома, мы вновь оказались в безжизненном мирке с зелёной травой бутафорного запаха и небесной голубизной, разведённой до нереальной прозрачности.
Мальчуган протянул мне ключ.
Он был старинным, сделанным из кованой бронзы со следами патины.
Среди витиеватых узоров головки ключа, чем-то напоминавших руны, на одной стороне выделялся треугольник с кругом внутри, на другой – гексаграмма с вписанной пентаграммой… На обеих сторонах ивритскими буквами было написано имя: Соломон. Узорчатая трубка от головки тянулась к острозубой бородке… По размерам он был меньше дверного ключа, но больше ключа для отпирания шкатулок. Я предположил, что его предназначение - сундук.
- Уж не ради этого ключа…
- Ради этого ключа, ради того, чтобы узнать, что в одну и ту же реку всё же можно войти, ради нашего дедушки… - сказал мальчуган и… исчез.
- Здравствуй, сын, - услышал я голос за спиной.
Оглянулся. Предо мной стоял юноша лет шестнадцати.
- Сын… - эхом отозвался я. – Сейчас я старше тебя лет на пятьдесят с копейками, папа.
- Ну да, ну да… - проговорил юноша, подмигнул и пятерней зачерпнул на голове густую копну волос.
Я смотрел на юношу-папу худого, усталого, обременённого ответственностью за благополучие семьи…
- Обнимемся?.. – робко спросил я.
Прикосновение к юноше вернуло меня в детство, когда, пользуясь детской хитростью, умолял папу взять на руки, ссылаясь на "усталость в ногах"… Я прижимался к нему всем своим тельцем, клал голову на его плечо, закрывал глаза в наслаждении… Юноша пах папой.
- Почему я здесь?.. Зачем?..
- Я думаю, - сказал юноша-папа, - что причина кроется в тебе самом.
- Во мне?..
- Ты слишком часто задаешь себе вопросы: "За что был арестован дедушка и расстрелян?.. Или он просто попал в жернова репрессий?.. Или, или…"… Мы – проводники - открываем врата времени, чтобы ты нашёл ответы на свои вопросы… - юноша-папа повёл рукой, и предо мной возник замок-молния с мой рост.
- Мальчуган не пользовался замком-молнией для открытия временных ворот, - сказал я, улыбаясь.
- У каждого свои приёмы… и не забывай о своей способности к перевоплощению… - юноша мне подмигнул, дёрнул за слайдер бегунка и молния, открываясь, издала звук песни мухоловки: "бури-зип"…

Тёплый летний день склонялся к вечеру. Я стоял возле витрины магазина с вывеской "Хлеб". За стеклом, в окружении пшеничных колосьев, лежали булочки-сайки, чёрные и белые хлеба, бублики, баранки… и дурманящий запах, только что завезённого, свежевыпеченного хлеба сочился наружу, вызывая чувство уюта и аппетита. В отражении был я, облачённый в серый в полосочку двубортный костюм… На мне была фетровая шляпа под цвет костюма, полосатый галстук и начищенные до зеркального блеска чёрные туфли…
В витринном отражении я казался белой вороной среди людей, спешивших кто с работы, кто по своим делам, одетых до бесконечности скромнее меня, и это смущало.
Я шёл по направлению гостиницы "Центральной", в которой находился лучший из двух существующих в городе ресторанов – второй находился в помещении железнодорожного вокзала, - потупив глаза, боясь встретиться с прохожими взглядом.
Я знал, куда иду, но не знал зачем.
У дверей, ведущих в гостиницу, меня опередил мужчина в тёмно-сером пиджаке, желтоватой расстёгнутой косоворотке, подпоясанной ремнём с кожаной кобурой нагана; пыльные сапоги были вправлены в галифе… Его волосы растрепал ветер.
Путь у входа в ресторан ему преградил служащий, на лацкане пиджака которого был бейджик "Метрдотель". Не замедляя шага, мужчина достал из кармана удостоверение тёмно-красного цвета, развернул его и прошёл мимо, не удостоив даже взгляда - мне показалось, что от создавшейся воздушной волны метрдотеля качнуло.
Он направился к дальнему угловому столику, за которым, вольготно развалившись на стуле, восседал его визави в добротном коричневом костюме с галстуком.
Сдав шляпу в гардероб, я вошёл следом.
Метрдотель оторвал презрительный взгляд от предшествующего мне посетителя, тут же сменив его на подобострастный.
- Где желаете присесть? – слащавым голосом проговорил он и добавил: - Есть выбор… Благо, что аншлаг ещё не наступил… - метрдотель сдержано захихикал своей остроте.
Я указал на столик, находящийся через один от столика, за которым сидел человек с кобурой - сам не знаю почему его выбрал…
Метрдотель сопроводил меня, пожелал приятного времяпрепровождения, подал кому-то знак и удалился.
В тот же миг возник официант лет пятидесяти с выправкой офицера, с совершенно нейтральной гримасой на лице – ни радости, ни огорчения от моего появления, - с настолько забываемой внешностью…
Без единого звука он поставил на белоснежную крахмальную скатерть стола подставную тарелку, обложил её мельхиоровыми приборами, протянул меню…
"Если он отдал бы честь и щёлкнул каблуками, я не удивился б".
Прикрываясь картонкой-меню, попытался прислушаться к разговору недалеко от меня сидящих мужчин… и, к моему удивлению, я их слышал, даже не напрягая слух.
- Рад, Михаил Иосифович, что ты согласился на встречу… Как-никак, с войны не виделись…
"Михаил Иосифович?.. Так это же мой дедушка!.."
- Ты уж на меня зла не держи… Знаю, признал меня, когда встретились в коридоре Управления… Пойми, я здесь без году неделя… Короче – прости… Сам себя виню…
- За что извиняешься, Тарас Богданович?.. Ну да, немного задело… поначалу… Но я понимаю.
- Раз так, давай выпьем, помянем друзей, воевавших с нами плечом к плечу в Первой конной и павших под Воронежем и Касторной, в боях на юге Украины и в Крыму…
Тарас Богданович разлил водку по рюмкам. Хрусталь зазвенел, когда они чокнулись. Закусили паюсной икрой.
- Помню, любил ты вареники с картошкой и шкварками, - улыбаясь, проговорил Тарас Богданович, указывая пальцем подошедшему официанту, куда ставить находившийся на подносе глиняный горшочек с крышкой и тарелочку со сметаной. – А я, пожалуй, начну с заливного поросёнка с хреном. –  Он посмотрел пристально на деда и добавил: - Смотрю, Михаил Иосифович, ты в ресторанах редкий гость.
- Не балуюсь, знаешь ли…
Выпили.
- Слышал, раскручиваешь банду Карася?.. Ну и как?
- Давай, о работе говорить не будем, - сказал дед.
- Как скажешь… Ты по-прежнему живёшь на краю города в своём старом домишке… - лучший сыскарь, прошедший Гражданскую войну, награждённый самим Семёном Михайловичем Будённым, член партии… – Тарас Богданович сделал паузу. – Сейчас такие времена, что герои как ты могут улучшить свои жилищные условия…
От разговора дедушки с Тарасом Богдановичем отвлёк подошедший ко мне официант с вопросом: "Будем заказывать?" и, не дав мне среагировать на вопрос, затараторил:
- Советую на закуску свежайшую паюсную икру или балык осетровый, из первых блюд – уха из стерляди… из вторых – осетрина на вертеле… Это рыбный набор… Очень советую… Если же мясные блюда…
- Мне бы просто пообедать, - оборвал его я. – Дайте борщ, котлеты с картошкой и компот.
- Как пожелаете… товарищ, - с ехидцей в голосе проговорил официант, развернулся, будто кто-то дал ему команду "кругом", и удалился.
Я оглядел зал с высокими потолками, лепниной, люстрами, столами, уставленными едой и напитками, от вида которых можно было захлебнуться слюной, и тяжёлыми бархатными портьерами, ограждавшими этот мир от мира за окном…
- Знаю одного особиста… - говорил Тарас Богданович. – Жил он с новой молодой женой в отдельной комнате коммунальной квартиры. Жена то и дело упрекала его во всех грехах, ставя в пример своих подруг, живущих в отдельных многокомнатных квартирах…
Однажды арестовал этот особист бывшего начальника отдела снабжения завода №46. А у того жида - трёхкомнатная квартира в центре города. Потолки – во!.. Окна – обзор полгорода… - Вдруг Тарас Богданович замер, уперев взгляд в дедушку. - Ты прости, Михаил Иосифович… Ты еврей – что надо еврей! – и продолжил как ни в чём не бывало: - Не выдержала душа особиста… Правда, там был прописан ещё и брат жены… Так он подписал ордер на арест того братца как участника контрреволюционной шпионско-диверсантской организации – благо таких организаций в городе пруд пруди… В квартире ещё оставалась жена… Так ей предложили обменять свою квартиру на их комнату. Взамен ей разрешат свидания с мужем… Но вскоре и жену арестовали - шпионка… - Тарас Богданович пристально посмотрел на дедушку. – И ты бы мог улучшить квартирные условия… Не усердствуй в раскрытии банды Карася.
- Ну и гнида же ты! – сказал дедушка.
Потом он спокойно встал из-за стола, достал из кармана мятые купюры и, бросив их на стол, направился к выходу из ресторана, заполненного, к тому времени, посетителями и свойственным ему гвалтом. 
Проводив дедушку взглядом, я решил понаблюдать за Тарасом Богдановичем.
Тот сидел какое-то время, уставившись в одну точку и играя желваками, потом, подозвав официанта, рассчитался и покинул ресторан.
Я не стал дожидаться официанта. Рефлекторно сунул руку в карман и, к моему удивлению, обнаружил портмоне, из которого извлёк две банкноты серо-зелёного цвета с надписью "Десять червонцев" и портретом Ленина в полуанфас – счёл эту сумму достаточной, - положил их на стол и поспешил за Тарасом Богдановичем.
Улица встретила меня тишиной.
Все прохожие по обе её стороны сгрудились по краям тротуара, устремив взгляды на дорогу…
Процессию возглавляла медленно ползущая "Эмка" синего цвета с белой надписью "Милиция" на боку и громкоговорителем на крыше.
За ней шли отряды школьников, облачённых в чёрные комбинезоны, серые противогазные маски с гофрированными трубками-хоботами, вползающими в сумки на боку… Кончики пионерских галстуков выглядывали из комбинезонов и трепыхались, словно змеиные языки…
Шорох шагов по мостовой…
"Городские школьные учения по гражданской обороне", - выплюнули громкоговорители... И толпа вздрогнула.
Люди оживали по мере удаления процессии…
Рядом со мной стояла сгорбившаяся старушка в синей до пят юбке, стёганой, не соответствующей тёплому вечеру, зелёной куртке и, сложенному треугольником, платке в зелёно-белую клетку. Она вдруг резко повернула в мою сторону голову и, глядя пристально на меня из-под спины, подняла руку, выставив крючковатый указательный палец… Он указывал в сторону быстро удаляющегося Тараса Богдановича…
Коснувшись полы шляпы, я благодарно кивнул старушке и устремился вслед за ним.
Сознавая, что преследовать Тараса Богдановича в том же образе, в каком был в ресторане, нельзя, начал искать новый.
Я остановил свой выбор на очаровательной блондинке, вышедшей из парикмахерской, держащей в руке шапочку, чтобы не нарушить плоские, гладкие волны её новой стрижки… Она словно только что сошла с экрана немого кино и искала взглядом того, кто восхитится ею…
Им оказался я. Мы переглянулись, обменявшись улыбками…
Вскоре в отдалении за Тарасом Богдановичем шла девушка, цокая каблучками, ловя на себе восхищённые мужские взгляды.
Тарас Богданович подошёл к остановке, как раз в тот момент, когда из-за поворота выползал трамвай с прицепом, оповещая о своём приближении пронзительным визгом, перестуком "та-та-та", гудением, звоном… Феерию звуков дополнял фейерверк – дугообразная штанга соскабливала искры с провода... Завершал движение трамвая скрежет тормозных башмаков.
Деревянные двери-гармошки разбежались со стуком и из утробы трамвая наружу начала вываливаться толпа, к которой навстречу ринулась встречная-посадочная… Они слились в едином ругательном порыве.
Толстенькая кондукторша, возвышавшаяся над притирающимися пассажирами, соколиным взором оглядывала вновь вошедших, угрожающе выкрикивая: "Покупаем билетики!", при этом её пухлые пальцы ласкали медяшки, которыми она набивала брезентовую сумку…
Я по-прежнему, находясь в девичьем образе, не выпускал из вида Тараса Богдановича. Он стоял, безразлично уставившись в запылённое окно… но как только трамвай остановился на Молчановской улице, Тарас Богданович встрепенулся и со словами: "Простите… Пропустите… Чуть не проспал…" ринулся к выходу из трамвая…
Я последовал за ним.
Вслед за Тарасом Богдановичем из трамвая вышел паренёк, одетый в лёгкую светлую сорочку, брюки-паруса, парусиновые туфли. Козырёк его кепки-восьмёрки вздыбился, открывая счастливое лицо.
Тарас Богданович оглянулся, посмотрел на часы и ускорил шаг.
Вскоре он свернул с тротуара на дорожку, ведущую к ларьку, на котором покачивалась под лёгким ветерком выцветшая вывеска "ПИВО". На вытоптанной земле стояли столики, облепленные любителями сего напитка, превращающими свои эмоции в гвалт.
Какое-то время наблюдал издали, как при приближении Тараса Богдановича к ларьку начал быстро освобождаться один из столиков…
За ним остался стоять только худой мужчина, машущий рукой…
Я продолжил путь… но вскоре к ларьку приближался, идущий неровной походкой, то и дело спотыкающийся, в заляпанной маслом робе мужик.
- Паштет, ты опять здесь? – проговорила продавщица, приблизив к окошку ларька недовольное толстощёкое лицо. – Пять минут тому назад отползал…
- Катька… - проговорил Паштет, пытаясь удержать взгляд, направленный на продавщицу, - ты мне ещё кружечку налей… и всё.
- Ладно уж, Паштетишка, я душа добрая… Так какого тебе: бархатного или жигулёвского?..
- Жигуль…
- И воблу сушёную?..
- Ага…
- Платить будешь завтра? – с ехидцей произнесла продавщица.
Паштет уверенно кивнул.
- Быть по-твоему – ты за слова отвечаешь.
Паштет сел на корточки, прижавшись спиной к стенке ларька в небольшом отдалении от шепчущихся Тараса Богдановича и Костыля – так называл своего собеседника Тарас Богданович.
Медленно попивая тёплое пиво и посасывая воблу, я слышал их разговор, который по всем правилам должен был затеряться в пивном гвалте.
- Ну что, Богданыч, уломал сыскаря?
- Я ему с предложением, от которого его зам готов был мне руки целовать, а тот меня "гнидой"… - лицо Тараса Богдановича перекосила злобная гримаса.
Осушив половину кружки, посмотрел на недовольное лицо Костыля и добавил:
- Да ты не переживай, всё под контролем…
- Ты, Богданыч, мне мозги не крути…  - в шёпоте Костыля слышалась злоба. - Может, не до конца понимаешь с кем имеешь дело… Я тебе напомню, что высшее руководство "Аненербе" заинтересовано в этом сундуке и ключе к нему…  Сам рейхсфюрер СС…  Не для того потрачено столько времени в поиске сундука, чтобы какой-то агент Богданыч всё запорол… 
- Костыль, вы же знаете…
"Тарас Богданович так испуган, что даже перешёл на "вы", - констатировал я.
- Костыль... вы же знаете, я делаю всё от меня зависящее: подключил к делу банду Карася, разработал и согласовал с вами их действие… Через… - Тарас Богданович посмотрел на часы. – Через полтора часа у меня встреча с агентом-жидом, который хорошо знаком с раввином Натаном Ароновичем и часто его посещает, так как дом раввина – молельный… Он должен будет подтвердить наличие сундука завтра вечером после молитвы, когда все разойдутся и в доме останется только сам раввин и его домочадцы – завтра вечером у жидов заходит шаббат…
— Значит, после молитвы поговоришь с раввином?.. - Костыль пристально посмотрел на своего визави, кивнул головой и бросил: - Иди.
Я стоял перед выбором – за кем продолжать слежку…
"Мне надо узнать, - думал я, - где проживает Костыль, чтобы через него найти доказательство работы сотрудника НКВД Бойко на германскую разведку – не дать возможность оболгать деда… С другой стороны, в настоящий момент важнее как-то предупредить деда о завтрашнем нападении на молельный дом, рассказать про сундук…".
Незаметно на город спустилась темень и превратила освещённый трамвай в скрипучий метеор, пронизывающий черноту.
Я пытался вглядеться в ночь за трамвайным стеклом, но видел только своё отражение, понимая, что, находящиеся в трамвае три пассажира, видят во мне другого человека.
Кондукторша, убаюканная тряской, восседала на своём возвышении, обняв руками денежную сумку и склонив второй подбородок на необъятную грудь. Но, как только трамвай притормаживал перед очередной остановкой, её голова оживала и тут же вновь падала.
- Следующая остановка – Гимназическая, - прохрипела кондукторша и, обращаясь к вновь вошедшему молодому человеку, добавила: - Трамвай идёт в парк.
Молодой человек понимающе кивнул и сел рядом со мной.
Этим молодым человеком был мой отец.
- Привет, - сказал он.
- Привет, - ответил ему, не скрывая своего удивления. – Как ты узнал, что это я… или я потерял способность…
- С твоей внешностью всё нормально… А объяснить, как узнал… - юноша-отец пожал плечами. - Просто знаю… Знаю даже, где тебя найти в случае необходимости. Поэтому я и здесь… Хотел предложить тебе переночевать у нас… Кстати, наша остановка следующая.
- Скажи, ты, случайно, не знаешь Натана Ароновича, - спросил я шёпотом.
- Конечно, знаю, - ответил мне тоже шёпотом отец, - он – ребе. Старые евреи тайно ходят в его дом молиться. Живёт он совсем недалеко от нас… А что?
- Ну, тогда пойдём на выход, - сказал я, реагируя на готовность Тараса Богдановича покинуть трамвай.
Я воспользовался резким торможением трамвая – легко толкнул отца в сторону, - давая возможность Тарасу Богдановичу выйти первым.
На остановке, под раскачивающейся тарелкой фонаря, испускавшего тусклое жёлтое свечение, стоял сгорбленный старик. Он то и дело поправлял козырёк кепки и чмокал беззубым ртом.
Тарас Богданович, не замедляя шага, направился к нему.
— Ты знаешь того, кто стоит у столба? — спросил я папу.
— Это штинкер Хаим, — ответил он. — Говорят, когда он приходит к ребе молиться, от него шарахаются - так несёт… А что?..
- Да так, просто спросил… Кстати, что ты говорил про переночевать? – я по-дружески положил руку на папино плечо, когда мы проходили мимо шептавшихся Тараса Богдановича и Хаима.
Мы шли по безлюдной улице, погружённой в безлунную темень, и только тусклый оконный свет, пробивавшийся сквозь щели ставней, помогал различать дорогу.
Несколько раз я споткнулся и, чертыхаясь, проворчал:
- Почему ни один фонарь не горит?
- Потому что, сколько лампочек ни вкручивай, всегда найдутся стрелки с рогатками, - папа произнёс это так, будто речь шла о вечном законе природы.
Так же, как с собой малолеткой, я подходил к "бабушкиному дому" с папой.
- Ты хочешь, чтоб я предстал перед дедушкой в таком виде, в каком сейчас? – спросил папу.
А вид молодого человека, чьим обликом воспользовался, был воистину разгильдяйским: одежда, в которую был облачён, выглядела так, будто её только что достали со дна бельевой корзины, а шнурки растоптанных, потёртых туфель, болтаясь из стороны в сторону, только добавляли причин для моих спотыканий.
— Вот! - проговорил папа, явно гордясь своим даром предвиденья, и протянул мне фотографию. – Это мой друг, Фима Гольдберг. Бывает, что он ночует у нас – живёт далеко…
Моё перевоплощение папа оценил возгласом:
- Ого!
- Скажи дедушке, что мне нужно с ним переговорить по очень важному делу, но сначала я бы хотел кое-что уточнить у тебя…
Папа кивнул и, после недолгого разговора, он открыл дверь.
Минуя тёмный коридорчик, мы вошли в комнату, которую бабушка называла "кухней".
За круглым столом, накрытым цветастой клеёнкой, на одном из четырёх венских стульев с витиеватыми гнутыми ножками и спинками сидел мой дедушка и что-то писал.
Над столом на переплетённых белых проводах как-то обречённо висела лампочка…
- Где мама? – спросил мой папа.
- Пошла к соседям одолжить соль, - не отрываясь от работы, сказал дедушка.
- Папа, а я не один…
- Знаю, ты с Фимой… Дайте мне пару минут…
Я был безмерно благодарен дедушке за эти "пару минут" – вряд ли кому-нибудь в моём возрасте представится случай увидеть "живого" дедушку, услышать его голос…
Но вот дедушка встал, приветствуя нас.
Он был невысокого роста - порядка ста шестидесяти пяти сантиметров, - широкоплеч… В его теле чувствовалась сила… И глаза у него были добрыми…
- Ну, привет, молодёжь, - сказал, улыбаясь, дедушка.
- Папа, - решительно сказал мой папа, - Фима хочет с тобой поговорить.
- Хорошо, Фима, - дедушка сделал жест рукой, приглашая меня сесть.
Папа сказал, что у него есть дела и оставил нас вдвоём.
Я сидел напротив дедушки, потупив взгляд, выдерживая паузу…
Дедушка вопросительно посмотрел на меня и, улыбаясь, произнёс:
- Ну что, друг Фима, так у тебя есть, что мне сказать?
- Как обычно по четвергам я встречаюсь с Евой… Вы её знаете, Михаил Иосифович… Еву Шпильман... – дедушка кивнул, и я продолжил. – Мы сходили в кино, поели мороженое… Когда начало вечереть, сели на трамвай…
- Фима, - перебил его дедушка, - ты уже взрослый парень, и рассказывать подробности своего свидания постороннему человеку, право, ни к чему.
- Так я и без подробностей, - встрепенулся я. – Так вот… Сижу на скамейке, которая в глубине вашей трамвайной остановки, в стороне от фонаря, и жду Еву – она пошла предупредить родителей, что мы ещё погуляем около их дома… Сначала на остановке никого не было… Потом появился старик Хаим…
— Это который? – спросил дедушка.
- Тот, что не очень пахнет.
- Ну-ну…
- А потом к нему подошёл человек в костюме и шляпе… - описал внешность Тараса Богдановича.
Дедушка напрягся – думаю, он узнал его.
- Я не хотел подслушивать их разговор, - проговорил Фима, словно извиняясь. -  Но они говорили… Тот, который в шляпе, сказал Хаиму, что после окончания шаббатней молитвы он, выходя из дома ребе, должен подтвердить взмахом платка наличие в нём какого-то сундука… А потом сказал Хаиму, чтобы к следующему шаббату тот искал другое место для моления… Еву родители не отпустили. Я собрался ехать домой на трамвае, но встретил Гришу и решил вам рассказать про этот странный разговор.
Я не стал рассказывать о связи Тараса Богдановича с немцами – меньше знаешь, лучше спишь…
- Спасибо тебе, Фима. То, что ты рассказал, очень важная информация… Кстати, уже поздно и ты можешь заночевать у нас.
Дедушка дружески похлопал меня по плечу и вышел из дома…
Я проснулся засветло, когда все ещё спали, дождался на остановке первого трамвая – мой путь лежал к городскому Управлению НКВД, где был намерен "повидаться" с Тарасом Богдановичем, чтобы, если повезёт, "выйти" через него на Костыля. Я был уверен, что у него должны быть доказательства работы Тараса Богдановича на немцев, который, и в этом тоже я был уверен, виновен в смерти дедушки.
Уже более двух часов, меняя образы, я прохаживался в отдалении от металлического забора из прутьев, ограждающего здание Управления НКВД, всматриваясь в лица прибывающих сотрудников.
Недалеко от меня в тени ветвистого каштана, украшенного белыми свечами-соцветиями, разместилась синяя тележка, с одной стороны которой на фоне ползающего тюленя и стоящего красноклювого пингвина красовалась надпись "Высококалорийная еда", а с другой – лозунг "Требуй всюду!".
Рядом с тележкой в белом халате и в нарукавниках суетилась сгорбившаяся женщина, размещая на ней картинки с мороженым и ценники.
Вдруг она резко обернулась в мою сторону — это была та же старушка, которая возле гостиницы указывала пальцем в сторону уходящего Тараса Богдановича, - поманила иссохшей ладонью.
- Опять кого-то высматриваешь, - с ехидцей в голосе проговорила она.
- Как вы меня узнали?.. – голос мой дрогнул.
- Ты, милок, думаешь, что если в панамке вместо шляпы, то человека уже не узнать?..
- Но… но я сейчас совсем другой…
- Может быть для других, - старушка усмехнулась, - только не для меня… Ну, ладно-ладно, - продолжила она примирительно, - пока ждёшь, дать тебе пломбир… или эскимо на палочке?..
На какое-то мгновение слова старушки ввели меня в оцепенение, но протянутое ею эскимо в серебристой фольге, и фраза: "Другие тебя видят так, как должны видеть", вернули в прежнее состояние.
Должен признаться, что в том времени, из которого прибыл, я соблюдал правило: чем меньше добавленного сахара в пище, тем лучше, но когда старушка после моего поедания "эскимо" предложила "пломбир"…
Я с наслаждением долизывал мороженое…
- Эй! - донёсся до меня хрипящий шёпот.
Старушка вновь манила меня рукой.
- Не ты один высматриваешь своего "дружка", - заговорщически сказала она и кивнула в сторону одноэтажного здания, над массивной дверью которого висела вывеска "Ателье индивидуального пошива".
Её крючковатый нос-указатель направлял мой взгляд на угол этого здания, который подпирал… Костыль.
Это была удача.
Ориентируясь на возраст образа, в котором находился, я, сняв панамку, с поклоном проговорил:
- Большое спасибо, бабушка.
- И тебе не хворать… дедушка, - с улыбкой проговорила старушка.
Встреча субъектов моего наблюдения была кратковременной – Тарас Богданович, проходя мимо Костыля, незаметно, как он считал, передал тому пакетик…
Костыль, насвистывая, шёл развязной походкой вдоль улицы, изображая необременённого заботами человека, периодически останавливаясь у витрин магазинов то завязать шнурок, то поправить кепку… И каждый раз я, проходя мимо, не лишал себя удовольствия бросить на него взгляд, который он бесспорно фиксировал в витринном отражении.
После полутора часов блуждания по городу, меняя трамвайные маршруты, Костыль подошёл к калитке забора с беззазорно подогнанными досками, из-за которого выглядывала красная крыша.
Взявшись за массивную ручку, Костыль ещё раз огляделся и, нажав на рычажный засов, отворил калитку.
Прежде, чем предпринимать "проникновение в частную собственность", я решил побольше разузнать об её обитателях.
Первой своей жертвой выбрал старичка, сидящего на лавке, прислонённой к облупленной стене дома, окружённого грязно-белым штакетником, находящегося в отдалении от дома Костыля.
Худой старик, облачённый в чёрные трусы, из которых выходили тонкие обутые в галоши ноги, и растянутой майке неопределённого цвета, сидел с закрытыми глазами, подставив небритое лицо тёплым солнечным лучам.
- Здравия желаю, - бодро проговорил я, отдавая честь. – Сержант милиции Нечипорук Дмитрий Миронович – ваш новый участковый инспектор.
Старик нехотя повернул голову в мою сторону, скорчив недовольную гримасу, взглянул на меня сквозь узкие щёлки сощуренных глаз, оценивая внешность, состояние формы тёмно-синего цвета, наличие на красных кантах двух эмалевых кубиков синего цвета, и, наконец, проговорил:
- А где Микола?.. Арестовали?..
- Да нет, - сказал я, - пошёл на повышение.
- Ну-ну, - как-то недоверчиво сказал старик.
- Я делаю подворный обход… Знакомлюсь с жителями… Разрешите войти и присоседиться рядом с вами на лавочку? – спросил я, подтверждая свои добрые намерения улыбкой.
Не меняя выражения лица, старик произнёс:
- Странный вы какой-то… Вот Микола… Тот бы сразу вошёл и прокричал: "Ну как у вас здесь с самогоноварением?!"… Странный вы какой-то…
Я пожал плечами.
Старик ещё минуту смотрел на меня, потом вдруг улыбнулся:
- Да уж заходите, садитесь, Дмитрий Миронович…
Старик кряхнул и сместился по скамейке в сторону…
От старика, Тимофея Павловича, узнал, что дом принадлежит Орысе Мирославовне Зеркаль…
- Злющая баба… Точь-в-точь, как её цербер, которого она кличет Пупсик – огромная овчарка… - описал её Тимофей Павлович. – А ещё она трындит, что мужик её, Григорий Иванович, погиб в гражданскую —"в боях с белогвардейщиной, за светлое будущее", — её слова, — Тимофей Павлович сказал это и с ухмылкой добавил: — Врёт, стерва… Ну, как мог он воевать за красных, коли до революции они считались богатеями?.. Да не в жизть…
Ещё я узнал, что её постоялец появился недавно – "с месяц, полтора", что мужик он "культурный, в очках и шляпе", "изредка ходит в простой одежонке с кепкой", "где работает – никто не знает, но при деньгах"…
— Пару раз, — шепотом проговорил приблизившийся Тимофей Павлович, — подъезжала к дому эмка…
- А что Микола… - спросил я Тимофея Павловича, - Так уж он и не интересовался этим постояльцем?.. Может что слышал?..
- Интересовался… Но сказали ему, что постоялец – человек правильный…
Мы поговорили ещё "за жизнь", а когда стал собираться, попросил Тимофея Павловича о моём к нему визите не распространяться - он понимающе кивнул и даже приложил палец к губам.
Прощаясь, Тимофей Павлович с ехидцей в голосе сказал:
- Вы, Дмитрий Миронович, когда пришли, документ не показали… А он у вас есть?
- А как же, - я похлопал рукой по карману. – Будьте здоровы, Тимофей Павлович.
- И вы.
Какое-то время, меняя образы, я прохаживался по улице, пока не увидел подходящую к дому Орысю Мирославовну Зеркаль – дородную, толстощёкую, разрумяненную от ходьбы, идущую гордо возвысив подбородок и выставив раскачивающиеся в такт её шагов живот и грудь…
Одну из поставленных целей на сегодня я достиг.
Меня ждала следующая цель…
Прогуливаясь в ожидании шаббата, поймал себя на мысли, что мне интересно менять образы – я словно примерял… не внешность - чью-то жизнь, судьбу… Сравнивал… Переживал… И каждый образ оставлял во мне след…
Более того, я не хотел есть, когда и мой выбранный персонаж был сыт, а вечером меня не клонило ко сну, когда он был выспавшийся…
Но было одно чувство, присутствующее у всех, которое не мог первое время понять… Оно сдерживало их эмоции… перебралось в подсознание…
Это было чувство страха сказать или сделать что-то не то.
Я шёл по паутине улочек, не удаляясь далеко от дома ребе Натана Ароновича.
Моё внимание привлёк магазинчик с болтающейся на двери картонкой "Поспешите, скоро шабэс", вывеской – красными буквами "Давид Хуторянский и Ко" на жёлтом фоне, - возвышавшейся над большим окном, и плакатом, почти что полностью его прикрывающим. На нём красовался изображённый в ярких красках улыбающийся розовощёкий, пузатый мясник в белоснежном переднике и цилиндрическом колпаке, прижимающий к сердцу топор.
Неожиданно, под аккомпанемент бархатного звона латунных колокольчиков, открылась дверь и на пороге ожило постаревшее изображение с плаката… только без топора.
- Вы так гарцуете перед моим заведением, что я вышел вам помочь войти…
Мой взгляд бегал, сравнивая подлинник с изображением на плакате.
- Никогда бы не подумал, что это вовсе не плакат, а портрет, - с удивлением в голосе произнёс я. – А насчёт гарцевания… Все магазины в округе какие-то безрадостные, а ваш…
- Давид Хуторянский! - светясь улыбкой, произнёс хозяин магазинчика и ринулся ко мне, выставив в приветствии руку.
Рукопожатие было крепким… Думаю, что, если б дал ему повод, он сжал бы меня в своих объятиях… с последствиями.
Воспалённый диск солнца спешил спрятаться за пожухлым кустарником пустыря. В пустырь упиралась улица, на которую с интервалом в несколько минут выныривали крадущиеся мужские тени в пальто или с рабочими сумками на плечах, пряча в них сидур (молитвенник) и таллит (молитвенное покрывало). С оглядкой они подходили к дому Натана Ароновича и незамысловатым стуком в дверь оповещали о своём прибытии… Дверь резко открывалась и, поглотив тень, тут же закрывалась.
Третьей по счёту промелькнула тень Хаима, а девятой шла сгорбившаяся тень Давида Хуторянского, спрятавшего своё большое тело в длинное пальто…
Шаббатняя молитва прошла быстро, объединив Минху и Маарив без пауз: все стремились разойтись до наступления полной темноты и комендантских обходов – никому не хотелось получить приговор по 58-й статье.
Хаим вышел последним. Оглядевшись по сторонам, он достал белый платок, развернул его, медленно поднёс к носу, громко высморкался, махнул в ещё не полную темноту и поплёлся вдоль улицы…
Засыпающую улицу вывел из дремоты неожиданно ворвавшийся рокот заводимого мотора…
По мере приближения к басистому урчанию примешивался сухой, прерывистый треск выхлопа и отчётливое цоканье клапанов: "Тх-тх-тх, тых-тых-тых" и две точки тусклого света…
Звук мотора смешался со звуками захлопывающихся оконных ставень, похожими на автоматную очередь…
Из неполной темноты вынырнула полуторка с кузовом, крытым брезентом, натянутым на дуги.
Грузовик остановился у дома ребе Натана Ароновича и замер.
Тревожную тишину, окутавшую улицу, нарушали тиканье остывавшего металла и шипение радиатора…
Наступило время шаббата. Солнце бесследно скрылось за кустарниками пустыря, уступив место тусклому свечению луны, с трудом продирающемуся сквозь облачную завесу…
Я в образе Давида Хуторянского стоял, прижавшись к толстенному стволу старого ветвистого дуба, недалеко от дома ребе, на противоположной стороне.
Многие бы меня осудили за выбранный образ: мол, подставляю настоящего Давида Хуторянского… Но кто знает, как поведёт себя "образ", будучи антисемитом, в той ситуации, в которой мне предстоит оказаться… Кроме того, силушкой Давид Хуторянский обладал отменной…
"Длинное мешковатое пальто спрячет его полноту, сутулая походка уменьшит рост… А отрезанная самая широкая часть женского коричневого чулка из хлопчатобумажной ткани, снятого мною с бельевой верёвки в соседнем дворе, с прорезями для глаз и рта, с трудом натянутая на голову, превратит его лицо в безликую маску…".
Дверца кабины со стороны помощника шофёра скрипнула, и на землю спрыгнул грузный мужик лет сорока, в настолько обтягивающей милицейской форме, что складки жира на его боках превращались в штормовое море.
- Пора, пацаны! – прошипел он.
В кузове послышалась возня, и вскоре из-под брезента вывалились ещё четыре милиционера, которым тоже и не подобрали форму по размеру. В руках они держали наготове револьверы.
- Мы готовы, Карась, - сказал один из них.
Стараясь не шуметь, вся группа направилась в сторону дома ребе Натана Ароновича.
В открытом дверном окне торчала голова шофёра, оставленного «на шухере». Высунув язык, она сосредоточенно пыталась склеить газетную закрутку цигарки... Моё появление на подножке полуторки заставило её резко повернуться в мою сторону, окатив меня испуганным взглядом… Рука шофёра рефлекторно потянулась к револьверу, лежащему на коленях…
Но воспользоваться револьвером не успел — мои пальцы ударили его в кадык.
Ещё не успел отзвучать последний стонущий выдох шофёра, как до меня донёсся стук кулаком в дверь и хриплый голос:
- Открывай дверь, жидовская морда… Милиция.
Дверь отворилась… Топот сапог затерялся в глубине дома… Потом началась стрельба.
- Засада! – зло прошипел Карась.
- Уходим? – с надеждой в голосе проговорил другой.
- Явимся без сундука – Богданыч свернёт шею… - вглядываясь в темноту, проговорил Карась.
- Если поймает…
- Заткнись!
Недалеко от дома я заметил Карася и ещё одного бандита. Лёжа на земле и выставив револьверы, они вглядывались во тьму.
«Лисьим шагом» я подкрался к дому ребе, остановился у штакетника, а потом во мне словно что-то сорвалось: вырвав из забора крепкую заострённую планку, я стремительно бросился на бандитов.
Удар пришёлся Карасю в бок. Планка вошла в его жирное тело почти до середины. Не задерживаясь ни на миг, я навалился на его подельника. Обвил рукой шею, подведя сгиб локтя к сонной артерии, другой рукой надавил на затылок и сцепил пальцы в замок… Бандит захрипел, задёргался и… обмяк.
Карась орал не долго…
Я вошёл в дом, стянув с лица чулок.
У входа лежали тела трёх бандитов, а дальше… У стола, на котором колыхались два огонька шаббатних свеч, лежала, разбросав руки, Бася – жена ребе Натана Ароновича… Алое пятно расползлось по праздничной белой кофте… Её лицо было спокойно… Не успела испугаться – молилась о здоровье детей своих, мужа, зажигая свечи…
Дедушка склонился над окровавленным телом ребе Натана Ароновича, который шептал:
— Мойша... припрячь сундук... — каждое слово давалось ребе с трудом. — Без ключа... не открыть... Руны не позволят... Береги ключ больше жизни... Внутри зло... Страшное зло...
Немигающий взгляд ребе был устремлён на шаббатние огни… В какой-то момент на его губах скользнуло что-то наподобие улыбки…
- Красиво… - выдохнул ребе.
Дедушка закрыл глаза Натану Ароновичу, шепча слова на идиш… потом посмотрел на меня.
- Немедленно уходите, Давид… Скоро здесь будет милиция.
- Во дворе тоже есть убитые… - сказал я.
- Спасибо, Давид, но вам действительно нужно скорее убраться отсюда.
Из дома ребе Натана Ароновича я вышел в образе Хаима, ещё не зная, что неподалёку лежит его труп…
Утром меня нашёл папа, чтобы сообщить об аресте дедушки… Это произошло ещё до рассвета…
Мне надо было спешить.
Приближаясь к дому Орыси Зеркаль, увидел отворяющего калитку Костыля, выражающего неудовольствие Пупсику за неучтивое рычание.
Моё внимание отвлекла выехавшая из-за угла зелёно-жёлтая "Эмка" с надписью "Такси" на лобовом стекле. Она поравнялась с домом, когда за Костылём захлопнулась калитка… И в тот же миг прозвучали выстрелы.
Падал Костыль, как мне казалось, медленно: тело его напряглось, колени начали подгибаться, руки инстинктивно потянулись к ране на груди, и он начал заваливаться на бок…
"Не иначе как решили наказать за провал операции по изъятию сундука, - подумал я. - Ответ на вопрос: "Почему не Тараса Богдановича?" очевиден – свой человек в руководящем эшелоне НКВД…".
Калитка вновь открылась. В проёме стояла босая, в ночной рубашке Орыся, орущая во всё горло: "Убили!".
Только спустя более пяти часов, когда у дома уже не осталось ни милиции, ни родственников, ни сочувствующих соседей, я решился подойти к калитке.
Калитка была закрыта на засов. На мой стук кулаком первым отозвался Пупсик, и только через несколько минут послышалась шаркающая походка, скрежет засова… На пороге стояла заплаканная Орыся, а перед ней – я… Костыль.
- Ну что разревелась? – сказал я, оттесняя её в глубь двора и закрывая за собой калитку.
Глядя, как побледнела Орыся, решил отрезвить её резким окриком:
- На твой обморок, Орыся, у меня сейчас нет времени… Тем более, что я, как видишь, живой.
Невольно перевёл взгляд на огромную овчарку: Пупсик стоял, поджав хвост и тихо поскуливая.
- Дмитро Степанович… - дрожащим голосом проговорила Орыся, - как же так… Видела вас убитым… в крови… вон там… - она медленно подняла руку, вытянув указательный палец.
- Да притворялся я, чтобы убийцы увидели, что своей цели достигли…
Она осторожно ткнула меня пальцем в грудь, словно проверяя, не исчезну ли.
- А милиция?..
- А что милиция?.. Прокатился с ними на "скорой" пару кварталов, потом встал и ушёл.
- Как же так, Дмитро Степанович, встали и ушли? В наше-то время?
- Не загружай себя, Орыся, пустяшными мыслями… Главное, что я жив. Пойдём-ка зайдём в дом…
Пупсик, опустив голову, проводил меня взглядом исподлобья, издавая тихий рык.
- Единственно плохое, что со мной случилось, – когда падал, ударился головой и частично потерял память… Скажи, Орыся, ты наверняка знаешь, где мой схрон?
- Да что вы, Дмитро Степанович, как можно?.. – с негодованием в голосе проговорила Орыся. – Вот и тот, самый главный их легавых… перед ним все - ах, Тарас Богданович… шо хотите, Тарас Богданович…
- Ну и что самый главный?.. – прикрикнул я, выражая нетерпение.
- Так он тоже всё допытывался, знаю я что-нибудь о вашем схроне…
- А ты?
- Я молчок, мол, ничего знать не знаю…
- Умница. - выдохнул я. – А теперь скажи мне. Жизнь моя от этого зависит… Убьют по-настоящему.
После моих слов Орыся подтянулась, накатив на лицо важности (как -никак, жизнь моя на кону), и решительным шагом подошла к подоконнику.
— Вот! - сказала она, выставив указательный палец-колбаску.
- Вспомнил! – выкрикнул я – Спасибо Орыся!
Когда обнял Орысю, выражая благодарность, почувствовал, как потянулось её тело навстречу моему… Прикрыв глаза Орыся направила свои губы на завоевание моих…
Отстранившись, с сожалением в голосе сказал:
- Сейчас не время, милая… Оставь меня одного…
Обиженно сложив пухлые губы, Орыся развернулась и, опустив голову, покинула комнату.
Кроме револьвера и денег, в тайнике кучкой лежали корочки удостоверений тёмно-синего цвета, бордового, багрового, тёмно-коричневого, фотографии, куча расписок…
Револьвер вместе с деньгами и удостоверениями отложил в сторону, отобрал фотографии, на которых был запечатлён Тарас Богданович среди немецких офицеров, расписки в получении им денег на вербовку Карася и его банды, на свои нужды… Была там и записка, в которой Тарас Богданович рекомендовал ликвидировать сотрудника уголовного розыска Михаила Иосифовича Белана…
Орыся сидела за столом, опустив голову на сложенные в подушку руки.
Когда я подошёл к ней, она открыла глаза и, не отрывая голову от рук, посмотрела на меня снизу вверх.
Я стопкой положил на стол все деньги Костыля.
- Они твои, - сказал я.
- А вы куда, Дмитро Степанович?.. Навсегда?..
Орыся резко встала, устремив на меня испуганный взгляд… И только после того, как она осознала высказанную ею догадку, её подбородок задёргался и глаза наполнились слезами.
- Может, тебе на время уехать… Знаешь, какие сейчас времена…
- Да куды ж мне… Везде времена одни и те же…
Я понимающе закивал головой, помолчал с минуту и решительно покинул дом.
Людей на вечерней улице было много – выходной день.
Радостные лица женщин в разноцветных лёгких ситцевых платьях и их вырядившихся кавалеров, которых они держали под руки, создавали атмосферу благополучия и счастья…
Но я-то знал, меняя образы, какой страшный клубок чувств скрывается в их сознании — страх, неотделимый от беззаветной преданности тому, чего боишься…
Следующие несколько дней я рылся в образах энкавэдистов в поиске информации о судьбе деда и того служителя закону, которому можно было доверить документы Костыля, доказывающие предательство Тараса Богдановича.
Судьбу дедушки решил лично Тарас Богданович, отдав приказ о применении меры "физического воздействия" по отношению к нему, минуя решение "тройки", поставив на приговоре букву "Р" - дедушка был расстрелян на следующий день после ареста.

При моих возможностях убить Тараса Богдановича, свалив убийство на такого же преступника из НКВД, и исчезнуть было делом вполне выполнимым… Но это убийство не докажет честность моего деда, его преданность вере в "светлое будущее"… И я продолжал безрезультатно перебирать образы служителей закона, руководствуясь фразой Дзержинского, в которой упоминались "чистые руки"…
Вымотанный после очередных попыток, сидел на скамейке недалеко от Управления НКВД в образе пионервожатого, обессиленно свесивши руки и уперев взгляд в землю, с выражением на лице, будто только что потерял свой отряд.
Сначала почувствовал, как кто-то встал между мной и солнцем, отбросив меня в тень… Подняв глаза, увидел стоящую рядом сгорбившуюся старушку в цветастом платье и соломенной шляпке. На согнутой в локте руке висела сумка, раздутая от содержимого, чем-то похожая на большой кошелёк с замком "поцелуйчик"
Я узнал её.
Старушка присела на скамейку рядом со мной, опустив сумку на колени.
- Отдайте их мне, - сказала старушка.
Я не сразу понял, о чём она говорит.
- Поверьте, они найдут своего адресата.
Наши глаза встретились, и какое-то время мы смотрели друг на друга… Я испытывал странное чувство: в атмосфере тотального недоверия – вера в обещание этой старушки…
Все документы, которые вытащил из тайника Костыля, я отдал ей. Она положила их в сумку, запечатав "поцелуйчиком".
- Спасибо, - тихо сказал я.
Старушка улыбнулась одними губами, кивнула головой, встала, согнула руку в локте, повесила сумку и медленно начала удаляться.
Смотрел ей вслед, и мне казалось, что её спину согнули не годы, а ноша, которую она взвалила на плечи…

Будильник вырвал меня из сна.
Обычно сны не задерживаются в моей голове, но этот… Я вновь и вновь прокручивал его...
В нём я, ещё мальчуган, стоял рядом с бабушкой. Они смотрели на фотографию, обрамлённую тонкой деревянной рамкой, на которой счастливый молодой дедушка положил руку на плечо сидящей на стуле молодой бабушки, пытающейся сохранить серьёзность. Фотография висела в середине плюшевого ковра и была окружена пасущимися на лесной поляне оленями.
Бабушка так пристально смотрела на неё… Губы были плотно сжаты, словно она сдерживала рвущийся наружу стон, по морщинистому лицу струились слёзы…
Мне показалось, что в этот миг перед глазами бабушки мелькают кадры её жизни - полной счастья и горя.
"Странно, - думал я, - но раньше этой фотографии не видел… Я вообще не видел ни одной фотографии дедушки… Может быть пора перестать просто задавать себе вопросы о дедушке, а начать искать на них ответы?..".
А потом произошло то, что ввергло меня в шок - когда одевал брюки, на пол из кармана выпал ключ… Я поднял его.
Он был старинным, сделанным из кованой бронзы со следами патины.
Среди витиеватых узоров головки ключа, чем-то напоминавших руны, на одной стороне выделялся треугольник с кругом внутри, на другой – гексаграмма с вписанной пентаграммой… На обеих сторонах ивритскими буквами было написано: ";;;;" ("Соломон"). Узорчатая трубка от головки тянулась к острозубой бородке… По размерам он был меньше дверного ключа, но больше ключа для отпирания шкатулок. Я предположил, что его предназначение - сундук.
Смотрел на этот ключ и зудящее чувство дежавю пронизывало меня.
"Где?.. Когда?.. Не может быть!".
И неожиданная мысль:
"Может… Может этот ключ как-то связан с моим дедушкой?.. Я должен с этим разобраться! Обязан!".