Зелёная тетрадь N33. 4

В этот миг она поняла. Это был не просто жест. Это был ритуал размыкания круга.

Она не просто вернула вещь. Она отзеркалила подарок. И в этот хрупкий момент, когда связующая нить — пусть и ядовитая — была перерезана, всё, что годами текло по ней в одну сторону, хлынуло обратно. Всё тайное зло, все мелкие пакости, сплетни, впрыснутые как яд в уши начальству, всё то тёмное, чем Татьяна Кузьминична пыталась отравить её существование, осталось невостребованным. Не принятым. И, лишённое адресата, это зло, как бумеранг, ударило в единственное оставшееся место — в свою создательницу.

Регина увидела, как лицо Татьяны под маской невысказанного упрёка стало меняться. Оно не покраснело от обиды — оно выцвело. Губы стали бумажными, без кровинки. Маленькие, живые глазки вдруг ввалились, стали похожи на две тёмные, глубокие норы, куда с ужасом заглянула её собственная душа. Руки, только что листавшие бланки, задрожали мелкой, неконтролируемой дрожью, будто дёргаясь от невидимого пламени. Она вся похолодела, казалось, в кабинет ворвалась струя ледяного сквозняка из ниоткуда.

Икона на столе лежала меж ними, как свидетель. Не защитница. Громоотвод, принявший на себя весь обратный удар.

Регина переходила из кабинета в кабинет и прощалась со всеми сотрудниками фирмы.

Её уход не был бегством. Это было торжественное шествие в один шаг. Она вышла из кабинета, прошла по бесшумному коридору, миновала удивлённые лица коллег. На выходе из офиса она обернулась и посмотрела на табличку «Центр семейной медицины» последний раз. Не с сожалением. С благодарностью за урок.

На улице падал мокрый снег. Он таял на её лице, как и должно таять временному, ненастоящему. Она достала телефон и набрала номер сына.

— Серёженька, — сказала она, и в её голосе зазвучала непривычная, лёгкая нота. — Я только что уволилась. Да, всё в порядке. Всё лучше некуда. Давай сегодня испеку рулет с орехами.

Она отключила телефон. В груди не было пустоты. Там было тихое, ясное пространство, как в новой, ещё не обставленной квартире. Пространство, которое теперь принадлежало только ей. И которое предстояло заполнить не чужими инструкциями, а своим смыслом.

Она больше не была наёмным работником. Она была созидателем. Пока только идеи в голове. Пока только в виде манифеста, произнесённого в пустом кабинете. Но с этого всегда всё и начинается.