О Глазкове, поэте божьей милостью

Есть люди, которых время не столько открывает, сколько являет, — как проступает сквозь тусклое стекло забытый лик. Николай Глазков из их числа. Его называли «поэтом изустной славы», и в этом определении — вся печаль и вся гордость его участи. Сорок лет жизни, двадцать из которых — почти полное молчание: его стихи отвергали, не печатали, и первый сборник «Моя эстрада» вышел лишь в 1957-м, когда поэту исполнилось тридцать восемь. Для иного — итог, для Глазкова — только начало.

Родился он 30 января 1919 года в городе Лысково на Волге. Отец — юрист, учившийся в Московском университете, был репрессирован и бесследно исчез. Мальчишкой, «от нечего делать», Коля начал писать стихи, и это занятие стало судьбой. В Литературный институт его приняли по рекомендации самого Асеева — знак судьбы, которой он, впрочем, не слишком доверял.

Внешность его запоминалась: могучие кисти рук, замедленный, протяжный говор, добродушная улыбка. Лиля Брик, повидавшая на своем веку немало поэтов, говорила о нем: «Глазков удивительно похож на Хлебникова. Прямо — копия». И действительно, в нем причудливо сочетались простодушие наивного младенца и премудрость многоопытного старца: в двадцать лет он мог рассуждать как десятилетний, а порой — как тысячелетний Мафусаил.

Война застала его в Туле. Он стоял в очереди к военкому. Тот задавал односложный вопрос: «Котелок варит?» — и рубил «Годен» почти каждому. Дошла очередь до Глазкова. «Котелок варит?» — «Получше, чем у тебя», — ответил поэт. Военком вынес вердикт: «Шизофреник, не годен». Так юродство спасло ему жизнь, но и навсегда отделило от строя, в который он так и не вписался. Он эвакуировался в Горький, окончил пединститут, работал учителем — и все это время писал, писал, писал.

Поэзия Глазкова — это искусство парадокса. Он сам называл свое направление «небывализмом» — и это слово точно передает суть: его стихи будто бы происходят из мира, которого нет, но который ощущается острее реального. Строчки его мгновенно врезались в память: «Я на мир взираю из-под столика, / Век двадцатый, век необычайный. / Чем он интересней для историка, / Тем для современника печальней». Или: «Поэзия — сильные руки хромого». Или: «Жил и был один кувшин» — в этой простоте таится бездна.

Борис Слуцкий, человек суровый и скупой на похвалы, признавался: «Сколько мы у него воровали, а всего мы не утянули...». И это — высшая мера признания от собратьев по цеху. Глазков был не просто поэтом — он был учителем для целого поколения: Слуцкого, Самойлова, Межирова, Наровчатова. Но учителем не назидательным, а тем, кто сам, не ведая того, щедро раздавал себя.

Глазков не печатался — и тогда он придумал «самсебяиздат». Отстукивал стихи на машинке, скреплял стопочку и на титуле писал: «самиздат». Он обогатил мировой словарь одним словом — и сделал это не из дерзости, а из безысходной потребности быть услышанным. Рукописные книжечки ходили по рукам, их запоминали наизусть, передавали друг другу. Он был «поэтом изустной славы» еще до того, как стал печатным.

Но при всей своей чудаковатости, при всей маске шута и юродивого, он был удивительно чутким человеком. Друг вспоминал: «Никогда ни к кому не снисходил, а нежно и искренне любил своих друзей, спешил им на помощь в трудные минуты, не оставлял без ответа ни одного письма». Он умел находить в каждом знакомом хоть что-нибудь хорошее. Если стихи ему нравились, он запоминал их и читал наизусть другим, пропагандировал. Он никогда не был высокомерен — даже когда в шутку именовал себя гением. Друзья понимали эту игру и охотно подхватывали тост за его гениальность.

Он мог мгновенно сочинить экспромт. Поэту Николаю Старшинову, страстному рыболову, Глазков неизменно поздравлял с Днем рыбака — даже из-под Магадана: «Старшинов Коля, милый друг, / Прилежно и толково, / Когда ловить ты будешь щук, / То вспоминай Глазкова!». А из Якутии прислал: «Люблю миры рыбацких снов — / В них обитает хариус. / Их обожает Старшинов / И президент Макариус!». Его остроумие не знало предела.

Скончался Николай Глазков в 1979 году. При жизни он так и не дождался полного признания. Но те, кто знал его, кто слышал его стихи, кто держал в руках его самиздатовские книжечки, — они помнят. Давид Самойлов, ставший классиком, писал о нем с нежностью: «Ни старому Арбату, ни мне никто не заменит Николая Глазкова — поэта божьей милостью». В этих словах — эпитафия и оправдание всей его странной, неустроенной, надбытной жизни.

Он был скоморохом и богатырем в одном лице. Скоморохом — чтобы выжить, богатырем — чтобы творить. Его неповторимые интонации, его умение придать слову многозначность, его стремительный и летучий стих — все это осталось. И когда на Арбате тихо читали его стихи, а ветер разносил их по Москве, — это и есть та самая посмертная справедливость, которую он заслужил.

https://t.me/Musat71  ссылка на ТГ канал