Истории из записной книжки

          Красная записная книжка. Она была куплена мной в городе Одессе в 60-е годы прошлого столетия. Я тогда был там не туристом, город-герой был местом моей службы в Советской Армии. Много лет эта красная книжечка кочевала вместе со мной из города в город, из квартиры в квартиру. И на многие эти годы я забыл про неё, и хранилась она в пакете со старыми фотографиями, какими-то нужными и ненужными бумагами и прочим хламом. Такой хлам, наверно, есть у каждого человека – он, вроде, и ни к чему уже, и выбросить жалко, так и тащится с нами по жизни. Совсем недавно я вдруг обнаружил этот раритет и был поражён, что она сохранилась у меня более пятидесяти лет. Начал листать, и что-то заныло, заскулило в душе обиженным щенком.
          Книжка исписана вся, чистых листков нет. Тут и первые, не очень совершенные стихи, и тексты, которые я писал на мелодии известных песен. Получались песни с армейским привкусом, душком, который нравился моим сослуживцам-ребятам, и они пели их под гитару. Я в этом деле не был уникальным, такое было, есть и будет в молодёжной среде, особенно в армии. Тут же в книжке какие-то записи для памяти. Но, странное дело, записи остались, а память стёрлась, и что означают эти записи – уже не могу вспомнить. Но задели меня и заставили заскулить мою душу несколько листков. О событиях, отражённых на этих листках из записной книжки, я и хочу рассказать.

                История одного стихотворения

          Начну с конца. Вся книжка исписана синими или чёрными чернилами и моей рукой, но есть одна страничка, на которой строчки написаны красным и не моим почерком. Это трогательное прощальное стихотворение, посвящённое мне. Написал его мой армейский друг Саша Картушин и собственноручно внёс в мою записную книжку. Это было вечером, накануне того дня, когда я, демобилизовавшись, должен был покинуть Одессу, как мне тогда казалось, навсегда. А ему ещё оставалось год служить.

Понимаешь, Вовка, я другой.
Не боюсь признаться – я слабее.
Не сравнить характер твой и мой:
Что умеешь ты, того я не умею.
Но не говорю, что я глупей,
Просто принимаю превосходство
Твоих мыслей и твоих идей,
Хоть ищу малейшего я сходства.
Не подумай, не для красного словца
Я тебе всё это написал.
Просто весь мой образ до конца
Пред твоим бесспорно проиграл.
Но поверь, что люди вокруг нас
На меня похожи в большинстве.
И тебе, наверно, во сто раз
Среди них тяжелее, чем мне.
Но судьбу благодарю за то,
Что с тобой свела меня она.
Помни, Вовка, есть на свете тот,
Кому встреча с тобой дорога.
22.05.68 г. Одесса. А. Картушин.

          Ну кому же не лестно прочитать такое в свой адрес? Правда, между моментами написания тех строк и этих моих воспоминаний утекло уйма времени – около 60 лет. И где теперь Сашка Картушин, жив ли он? Он призывался на год позже меня. Когда они пришли к нам в часть, я уже был старослужащим и сержантом. Дедовщины у нас не было, и мы приняли новых ребят тепло и дружески, как год назад принимали нас. Молодых надо было обучать нашей военной специальности, как обучали нас. И рядовой Александр Картушин приказом командира части был прикреплён ко мне. Он ходил со мной на смены, я передавал ему свой, приобретённый за год, опыт.
          Надо сказать, что Сашка поначалу не очень мне понравился, он показался мне этаким столичным заносчивым, избалованным типом. Но приказ есть приказ, приказы в армии не обсуждаются, а выполняются. Мой подопечный был из Ленинграда, из очень обеспеченной семьи. Сейчас таких называют «мажорами». В облике его, в манерах и речи чувствовалась интеллигентская закваска не в первом поколении. Среди нас, простолюдинов, он выглядел дворянином. И не удивительно, отец его был генералом и работал в военном представительстве Советского Союза на Кубе. Когда я узнал об этом, естественным был мой первый вопрос:
          – А как же при таком отце ты в армии оказался?
          – А что отец? – ответил он. – У меня своя голова на плечах. Отец сказал: иди и служи. А я и не противился. Мне самому было интересно. Вот с Балтики на Чёрное море попал. И служба интересная, мозгами работать надо.
          Моя первая неприязнь к этому парню после этих его слов сначала медленно, а потом всё быстрее и быстрее начала таять. Поначалу, как и положено, мы обращались друг к другу на «вы», «товарищ сержант» и «рядовой Картушин». Но очень скоро перешли на «ты», а потом – на «Володя» и «Саня», разумеется, во внеслужебных отношениях. Фамильярное Вовка впервые прозвучало в этом его стихотворении. По-видимому, он уже мысленно отправил меня на «гражданку», а там нет ни сержантов, ни рядовых, есть просто друзья-приятели.
          И несколько раз наказывать мне его приходилось как непосредственному командиру, и обижался он, но понимал в конце концов, что наказан заслуженно, и не накажи его я, накажет начальник рангом повыше, и наказание будет строже. В наказании ведь важна справедливость и соразмерность проступку, и Санька как неглупый парень понимал это. Впрочем, случаи эти были редки и пока он, как в армии говорят, не «понял службу». Мы много и обо многом разговаривали сначала на совместных ночных дежурствах, а когда он стал работать самостоятельно – в свободное время, где-нибудь в беседке-курилке или в другом месте. Много и спорили – обо всём: о жизни, науке, политике, истории, литературе. И понемногу я начал замечать, что мой «мажор» Саня стал прислушиваться ко мне, к моему мнению. Но темперамент спорщика у него не исчез. А уж поспорить он был горазд и не только со мной, часто в курилке азартно бросался в бой один против всех. Спорили обычно на пачку сигарет или на банку сгущёнки. Чаще всего Сашка проигрывал, но снова и снова затевал спор. Денег у него было много, переводы из Ленинграда он получал регулярно, поэтому отдавал проспоренное легко и без сожаления. И даже шутил: «Вы все курите мои сигареты и пьёте мою сгущёнку. Спасибо бы сказали».
          Как-то раз он проспорил и мне. Дело в том, что часть наша в/ч 03029 была лишь отдельной ротой в количестве 50-60 человек, располагавшейся посреди дач и садов одесситов на берегу Чёрного моря в пригороде Одессы Лузановке. Я с первого года службы был назначен неосвобождённым киномехаником и вечерами по субботам и воскресеньям показывал свободным от смен и нарядов сослуживцам фильмы, которые по пятницам получал в Одесском городском кинопрокате. Зимой кинозалом нам служила Ленинская комната. А летом фильмы крутились на воздухе, под чёрным, низкозвёздным южным небом. На площадку перед входом в казарму подгоняли нашу крытую грузовую машину, с задней стороны вешали на неё экран, мой аппарат «Украина» перемещался из Ленинской комнаты на улицу на специальную подставку, оттуда же выносились стулья – всё, кинозал готов. Однажды я привёз недавно вышедший на экраны фильм «Вертикаль» с Владимиром Высоцким. Ребята так были потрясены песнями Высоцкого, прозвучавшими в этом фильме, что уговорили дежурного по части офицера отодвинуть отбой, чтобы посмотреть фильм ещё раз и вновь послушать эти песни. И мне пришлось показывать его повторно. А после отбоя в казарме, лёжа в кроватях, все говорили только об этих песнях. Наши песенники-гитаристы жалели, что нет возможности ещё раз послушать их, чтобы выучить и петь самим. Я не очень уверенно предположил:
          – А, может, попробовать записать на магнитофон…
          – Да ну, – раздались голоса, – как ты это сделаешь? Это же кино.
          Это были 60-е годы прошлого века. Тогда бытовой магнитофон дома был редкой роскошью, а чтобы что-то записать, да ещё с киноплёнки – это казалось фантастикой.
          – Я попробую, – всё ещё не очень уверенно высказался я в темноту казармы.
          И тут раздался голос Сашки:
          – Спорим, что ничего не получится. Что предпочитаешь – сигареты или сгущёнку?
          – Да ладно, – отозвался я, ещё сомневаясь, – завтра разберёмся.
          До пятницы, когда надо было возвращать фильм в контору кинопроката, у меня ещё было время. Через день, придя с ночного дежурства, я не лёг спать, что мы обязаны были делать по распорядку дня, а с разрешения дежурного офицера перетащил свой киноаппарат в учебный класс, где в этот день не было занятий. Там у нас стоял внушительных размеров стационарный магнитофон «Звук-1». Я подключил звуковой выход аппарата к магнитофону… и зашёл в тупик: во время движения плёнки фильм я не видел, так как не было экрана, и звука не слышал – не было динамика. Пришлось тащить сюда акустическую колонку, наводить изображение на стенку, при этом резкость его была очень плохая, выискивать кадры, где начинается песня, засекать по секундомеру её длительность, затем подключать снова магнитофон и с этого места делать запись. И так со всеми песнями по очереди. В общем, работа была долгая и кропотливая. Но, как бы то ни было, Сашка проспорил, но я, гордый собой за содеянное, ему простил. А через несколько дней наши ребята уже распевали под гитару «Если друг оказался вдруг…» и «Здесь вам не равнины…».
          Но за один спор я благодарен Сане Картушину и по сей день. Как-то раз он говорит мне:
          – А мог бы ты написать такое стихотворение, чтобы в нём каждый куплет заканчивался одной и той же фразой?
          – Такой повтор называется рефреном, – вспомнил я где-то когда-то прочитанное определение этого приёма.
          – Может быть. Я не знаю. Но я читал такое, мне понравилось. А тебе слабо так написать?
          – Тут уж я не знаю. Но попробую как-нибудь, – ответил я без особого энтузиазма.
          – «Как-нибудь» – не пойдёт. Спорим, что в течение… ну скажем, десяти дней не напишешь, – сел на своего любимого конька Санька.
          – Да брось ты. Не хочу я с тобой спорить, – отмахнулся я.
          – Но я всё равно сегодняшний день запомню. Напишешь – считай, что я проиграл, проси, что захочешь.
          Санька явно меня подзуживал. Но меня это не трогало.
          Приближалась осень – пора уборки урожая. Наш старшина договаривался с ближайшими совхозами, и наша часть помогала им убирать помидоры и арбузы. Дело было выгодное для обеих сторон – в совхозах не хватало рабочих рук, а мы привозили в часть в виде платы собираемые нами плоды. Расчёт был прост: с каждых десяти арбузов один был наш, и с каждых десяти небольших, плоских ящиков помидоров один был также наш. После таких поездок в части на несколько дней устраивался праздник живота, правда, иногда с печальными последствиями для некоторых животов.
          Арбузы мы уже убирали, настала пора помидоров. Дали мне человек десять свободных ребят и отправили нас на машине в один из совхозов помогать убирать помидоры. Лузановка, где стояла наша часть – это пригород Одессы с восточной стороны. Мимо нас проходила дорога на Николаев, на восток. Вот по этой дороге мы и отправились, я по ней ехал впервые. С правой стороны блистало Чёрное море, и иногда дорога проходила вблизи его обрывистого берега. Я как старший сидел в кабине с водителем, мои ребята – в крытом кузове. И вдруг на обрыве, над морем я увидел необычный памятник. Это была прямоугольная бетонная стена, и в ней сквозное отверстие в виде падающего в броске матроса с гранатой в руке. Сквозь матроса проглядывало море. Я такого не видел нигде.
          – Что это? – спросил я у водителя.
          – Не знаю, – ответил водитель, тоже наш солдат. – Памятник какой-то.
          На помидорном поле, куда мы через некоторое время прибыли, я спросил у весёлого совхозного бригадира, дававшего нам задание на работу, об этом памятнике.
          – А, памятник, – весёлый бригадир вдруг посерьёзнел. – Это место называется Чабанка. Там проходила линия обороны Одессы. Вот и поставили на том месте памятник.
          – А что, только одни матросы её защищали? – не унимался я.
          – Ну почему же? И солдаты, и ополченцы, – вздохнул он и добавил: – И батя мой там полёг… А почему только матрос там – не знаю. Одесса – морской город.
          Вечером мы возвращались обратно. Полкузова машины было заполнено ящиками с помидорами, заработанными нами за день. Теперь дорога шла на запад. Солнце клонилось к закату. Я поглядывал налево, чтобы не пропустить тот памятник. И вот я его увидел. Но это был совсем другой памятник, не тот, что утром. Удивительным образом садящееся в море солнце совпало с отверстием в бетонной стене, и фигура матроса в броске горела багровым светом, а сама стена уже не была серой, она тоже приобрела красноватый оттенок…
          И что-то новое включилось в моей душе. Мои мысли унеслись на двадцать с небольшим лет назад. Я представлял, как здесь в окопах, прикрывая собой Одессу, лежали молодые, живые парни, возможно, мои ровесники. Среди них и отец того весёлого бригадира. Многие из них так и остались в этой земле, и всем им был поставлен этот багровый памятник над морем. Я пытался представить, о чём они думали, о чём говорили за десять минут до последнего рокового боя. И сам не заметил, как мысли мои стали складываться в стихи:

Багровый в лучах заката,
Застыл обелиск у моря.
Здесь молча курили солдаты
За десять минут до боя.
Одесса стояла за ними.
Её заслоняя собою,
Здесь молча лежали живые
За десять минут до боя.
Ровесники, в строй вы попали,
Расставшись со школьной скамьёю.
Скажите, о чём вы мечтали
За десять минут до боя?
Возможно, патрон загоняя,
Прощались вы с первой любовью,
Девчонку свою вспоминая
За десять минут до боя.
А, может, стихи вы писали,
И, в них уходя с головою,
Вы о войне забывали
За десять минут до боя…
Я здесь, у стены сероватой,
Один на один с собою,
Себя представляю солдатом
За десять минут до боя.
Здесь вечное пламя, как знамя,
Здесь память звенит струною.
Здесь я – как в строю вместе с вами
За десять минут до боя.

          Конечно, в первоначальном варианте это стихотворение было несколько корявым и за многие годы претерпело некоторые косметические изменения, но только косметические. Всё, что я хотел сказать, осталось без изменения. И рефрен у меня получился сам собой, не в угоду Сашке. А Сашка, прочитав его, был потрясён и театрально-шутливо склонил передо мной голову, считая, что это он дал толчок к написанию этого стихотворения. Ну пусть так считает.
          Среди сотен памятников Великой Отечественной войны я не нашёл в интернете этого памятника в Чабанке. Думаю, что его снесла нынешняя нацистско-бандеровская власть Украины, как и много других памятников.
          Сегодня, когда я вижу в старой записной книжке красные строчки, написанные Сашкой в мою честь, я невольно вспоминаю обелиск в Чабанке. А когда читаю где-либо это своё стихотворение, почему-то также невольно вспоминается мой армейский друг Саша Картушин.


                «На нейтральной полосе…»

          «Вечером в тамбуре познакомились с симпатичной спутницей, зовут Люба. Едет из Семипалатинска в Артёмовск Донецкой области поступать в геологоразведочный техникум. Очень простая девчонка, привлекает какой-то внутренней обаятельностью. Отец её, лётчик-испытатель, погиб. Вместе с матерью осталось пятеро детей. Об этом мне уже рассказал Женька, когда укладывались на ночлег. Он целый вечер провёл с ней. Я же, меж тем, самоотверженно отвлекал разговорами пьяного монтажника ЛЭП, который начал было к ним приставать. Женька даже спасибо не сказал, паразит».
          Это точная, слово в слово, выдержка из моей красной записной книжки. Я был поражён тем, что она вернулась ко мне через пропасть пространства и времени. Но не менее сильное потрясение я испытал, прочитав эти путевые заметки, которые писал в поезде тот 22-летний парень – вроде бы я, а с другой стороны – я сегодняшний уже давно совсем не похож на того я, каким был в те годы. Как давно это было! И вместе с тем так недавно.
          Я тогда, в отместку за первый вечер в вагоне и за «чёрную» Женькину неблагодарность, написал шутливую эпиграмму:
      
       Евгений – удлинённый Гений,
       Здесь «Ев» поставлено в начале.
       Великим стал бы каждый Женя,
       Когда бы Евы не мешали.
      
          Женька – мой хороший приятель, даже друг. Он только что демобилизовался из армии, служил в ВМФ в Севастополе. Женька – талант, его забрали во флот из театрального училища, а этим летом после демобилизации он восстановился и теперь продолжит учёбу там. Я демобилизовался в прошлом году, служил в Одессе. Этим летом я поступил в университет, на физфак. Мы оба молоды, счастливы и полны веры в своё блестящее будущее, что свойственно молодым во все времена.
          Не буду уточнять год, в котором это всё происходило, скажу только, что это было в те времена, когда была единая великая страна, и все люди, жившие в ней, были своими. А поездки в любую республику, будь то Украина, Грузия, Узбекистан – хоть куда, были чем-то вроде перехода из одной комнаты в другую в большой многокомнатной квартире. Кто знал тогда, что к концу века найдутся такие люди, которые самым беспощадным образом разделят эту родную для всех квартиру на отдельные комнаты и установят между ними границы? И кто мог знать тогда, какая судьба ожидает в 21 веке небольшой город Артёмовск, куда ехала учиться наша спутница Люба?
          Кому в голову первому пришла эта идея, не помню. Нас с Женькой ожидал учебный год, и мы на радостях решили до его начала побывать в городах, где мы служили. Он мне покажет Севастополь, а я ему – Одессу. И вот, собрав скромную для такого путешествия сумму денег, мы едем в развесёлом поезде по маршруту Новосибирск – Симферополь. Зачем меня потянуло на путевые заметки? Ведь я поступил на физфак, а не на филфак и от писательства был очень далёк. Но почему-то подробно описывал в записной книжке каждый день в поезде: встречи с людьми, впечатления от больших и маленьких станций, виды из окна вагона. Вот так заканчивался первый этап нашего путешествия:
          «Ехать осталось совсем немного. Скоро Дон, а там Перекоп, Крым и конец путешествия. Вообще стараюсь писать во время остановок, но сейчас, когда за окном вагона все прелести моей любимой южной ночи, охватило какое-то волнующее лирическое настроение, и очень хочется как-то его излить. В Симферополь должны приехать в 3.27 утра. Не знаю, буду ли спать сегодня. Пока не хочется. Хочу увидеть Дон и Перекоп».
          На этом мои заметки в записной книжке заканчиваются. Но они натолкнули меня на воспоминая. И захотелось их продолжить.
          История, о которой я хочу рассказать, случилась в самом конце нашего путешествия, богатого на события и впечатления. Но об этом надо рассказывать отдельно.
          Мы благополучно добрались до Севастополя. Сняли комнату в частном доме за фантастическую по мизерности для теперешних времён цену. Неделя, проведённая в Севастополе, запомнилась мне на всю жизнь. Это действительно город русской славы, именно русской, а не украинской или какой-либо другой. Здесь каждый камень, каждая улица, каждая бухта – это история России. Я до сих пор мысленно преклоняю голову перед этим городом и его жителями. Ни мы, ни сами они тогда не могли и предположить, какая судьба ожидает этот город в недалёком будущем.
          Но нас ждала Одесса. И мы, изменив первоначальный план, решили отправиться в Одессу не по суше, а по морю. Попрощались с Севастополем на Графской пристани – и вперёд, на Одессу. Переход от Севастополя до Одессы на теплоходе запомнился долгим сидением вечером в ресторане за двумя бутылками пива (большего нам не позволяли наши финансы). Ресторан был расположен в носовой части теплохода, стеклянные окна-стены не отделяли нас от моря, а сближали с ним, и восторгам нашим не было предела.
          В Одессу пришли ранним утром. И этот город встретил нас традиционно по-одесски. Когда теплоход швартовался у пассажирского морского вокзала, матрос с борта бросал швартовый канат, а человеку на пирсе никак не удавалось его поймать. Наконец, видимо, частично в раздражении, а частично в оправдание своих неудач, он таки выдал одесское приветствие кидавшему канат:
          – Ну що ты мне в глаз светишь фиксой своей? Ты що, ослепить меня хочешь?
          Одесса – всегда Одесса. Она другой быть не может, и другого такого города в мире нет. Хотя, впрочем, нет в мире и другого Севастополя.
          И ещё неделю мы пожили в Одессе. Я не скажу, что хорошо знал этот город, но какие-то знаменитые места в нём мне были знакомы с армейских времён, и я с удовольствием показывал их Женьке.
          И Одесса помогла Женьке исполнить его заветную мечту: приобрести гитару. Мы купили её на Привозе за 15 рублей. Это заметно ударило по нашему бюджету, но гитара стоила того, и в дальнейшем это подтвердилось.
          В то время в нашей стране, да, наверное, и в мире, гитара была самым популярным, самым народным инструментом. Среди молодёжи не было таких, кто бы не мечтал научиться играть на гитаре. Это было время романтиков, походов на природу, песен под гитару у костра, набирали силу барды. Владимир Высоцкий, хоть ещё не был на пике популярности, но уже был очень обожаем народом и знаменит. И одной из самых популярных была его песня «На нейтральной полосе». Женька частенько напевал её и без гитары. А, взяв в руки гитару, он тут же на Привозе, первым делом спел голосом Высоцкого:
      
       А на нейтральной полосе цветы
       Необычайной красоты.

          Это было настолько похоже на оригинал, что вызвало аплодисменты находившихся рядом продавцов и покупателей.
          – Женька, давай концерт здесь устроим, – пошутил я. – Ты будешь петь, а я – деньги собирать. Бюджет поправим.
          – А що, хлопцы, давайте, – подхватил моё предложение продавец гитары. – Я в момент публику скликаю.
          Но концерт в этот раз не состоялся. Нам надо было подумать о возвращении домой.
          Мы приезжаем на вокзал с целью купить билеты до Новосибирска. И в последний момент вновь ломаем первоначальный план – решаем ехать через Москву. Правда, я, будучи казначеем нашей маленькой команды, с тревогой принял этот план, деньги подходили к концу. Но желание увидеть столицу, а мы оба никогда там не были, пересилило. Само слово «столица» вызывало благоговейный трепет. Будь что будет, – решил я для себя. А Женьке мои тревоги были вообще до лампочки, он не умел считать деньги, по крайней мере тогда.
          И вот мы в Москве. Из Одессы наш поезд пришёл рано утром, а поезд в Новосибирск отправлялся глубокой ночью. Так что для знакомства с Москвой судьба нам подарила целый день. И мы его использовали очень активно. В первую очередь, конечно, Красная площадь и Кремль. Куда же ещё? Побродили по Красной площади, затем по территории Кремля, зашли в Успенский собор. Ну а как не прокатиться в метро? В Новосибирске тогда ещё метро не было, его только начинали строить. А дальше – к МГУ, на Ленинские горы (тогда они так назывались).
          Мы сидим в скверике перед центральным входом в МГУ. У Женьки в руках гитара, он перебирает струны, что-то напевая себе под нос. Я любуюсь грандиозным зданием, мысленно представляя свою будущую учёбу в новосибирском университете. Из здания выходит высокий стройный негр и направляется к выходу на улицу. Завидев нас, он сбавляет скорость, как бы что-то вспомнив, и начинает неспешно двигаться по направлению к нам. Я толкаю Женьку в бок:
          – Смотри, к нам негр идёт.
          – С чего ты решил, что к нам? Зачем мы ему нужны? – тихонько бормочет Женька.
          – Ну не к нам, так к гитаре.
          Я оказался прав, парень клюнул на гитару. Он присел к нам на лавочку и заговорил по-русски, с большим акцентом, но вполне прилично.
          Познакомились. Зовут Амаду. Родом из Сомали. Сын очень богатого отца. Тридцать лет, и большую часть из них учится. Учился в Сорбонне, в Риме, в кооперативном техникуме где-то в Московской области, теперь – в МГУ. Завидев взгляды, которые Амаду бросал на гитару, Женька королевским жестом протянул её разговорчивому парню:
          – Играешь?
          – Немного.
          Оказалось, что играет и поёт он очень неплохо. Он спел несколько известных французских песен, затем советских. Мы попросили его спеть что-нибудь на своём языке. Спел. Было непривычно, но интересно. И тогда разговор зашёл о языках. Кроме своего родного, он знал почти все европейские языки – около десятка. И естественным образом у меня возник вопрос, который задают все и всегда, но я задал его впервые:
          – А какой язык самый сложный для изучения?
          – Конечно, русский, – не задумываясь, ответил Амаду. И как бы боясь, что мы ему не поверим, добавил: – Спросите у любого иностранного студента.
          – А у какого языка больше возможностей, – спросил я, подбирая слова, – тонкостей, нюансов, что ли? Какой язык самый гибкий, самый богатый?
          – Ну, это опять же русский, – снова не задумываясь, ответил Амаду.
          Много прошло лет, но тот разговор крепко сидит в моей памяти. О величии своего родного языка я знал из школы, из цитат классиков о «великом и могучем». Но воспринимались эти высказывания как обязательная программа, как таблица умножения. А вот услышать такое от иностранца, да ещё негра из Африки – это было шокирующим откровением.
          Поболтавшись по Москве до конца дня и истратив практически все оставшиеся деньги, поздно ночью мы сели в вагон поезда, который должен был доставить нас домой. Мы и не предполагали, что конец путешествия станет для нас самым трудным испытанием. Денег в нашей кассе оставалось чуть больше одного рубля. А надо было прожить ещё два дня в поезде и в Новосибирске каждому из нас ещё добираться от вокзала до дома. Проезд в автобусе стоил 6 копеек, в троллейбусе – 5, а в трамвае – 3. И ехать надо было с пересадками.
          Утром, точно посчитав, сколько копеек должно у нас остаться по прибытии в Новосибирск, мы потратили излишки на пирожки с ливером, которые разносили по вагону. Пирожки запили кипятком без заварки и улеглись на свои полки, отдавшись судьбе. Вагон был полупустой, мы в нашем отсеке оказались без соседей и улеглись на нижних полках.
          Так мы провалялись весь день. Под вечер по вагону проходит девушка из поездной бригады. Женька лениво напевает, перебирая струны гитары:
      
       В суету городов и в потоки машин
       Возвращаемся мы, просто некуда деться.
      
          – Мальчики, «А на нейтральной полосе» знаете? – восторженно обращается девушка к Женьке, остановившись в проёме открытого плацкартного отсека.
          – Конечно, – оживляется Женька.
          И в вагоне звучит голос Высоцкого. Девчонка визжит от удовольствия и убегает. Мы продолжаем валяться на своих полках, экономя силы.
          Через некоторое время девушка появляется снова, на этот раз с неожиданным предложением:
          – Ребята, я рассказала девчонкам про вас. Все очень хотят вас послушать. У нас вагон-ресторан закрывается в одиннадцать вечера. Приходите после одиннадцати, попоёте, мы послушаем.
          – С удовольствием, – мгновенно соглашается Женька, как будто заранее знал об этом предложении. – Придём обязательно. Ждите.
          Когда девчонка уходит, я не могу унять справедливого благородного возмущения:
          – Жень, но я-то здесь при чём? Чего ты меня-то затягиваешь? Я же не пою, не играю. Иди один.
          – Ты жрать хочешь?
          – Ну, хочу. Ну и что? Это же ресторан, там же деньги нужны. На халяву не пролезет.
          – А не надо халявы. Помнишь, что ты на Привозе в Одессе сказал? Я буду петь, а ты – деньги собирать.
          До меня не доходило, шутит ли он или всерьёз.
          – Жень, я же не только петь не умею, но и деньги собирать тоже не умею.
          – Ладно, пошли. Там разберёмся.
          После одиннадцати мы вместе с гитарой заявились в вагон-ресторан. В углу был накрыт стол. Человек 15-20 молодых женщин и девушек расположились за соседними столами. Это были работницы ресторана и проводницы, свободные от смен.
          И концерт начался. После первой песни, под овации нам поставили на стол бутылку вина. Я, от невозможности предсказать последствия, мысленно плюнул на всё и стал пить и есть, Женька тоже. А что оставалось делать? Если заберут в милицию, то хоть не голодными.
          Человек очень талантливый, Женька выдал в ту ночь, наверное, всё, что мог. Он пел песни и по своему усмотрению, и по заявкам зрительниц, причём разными голосами. «Нейтральную полосу» пришлось петь несколько раз, и неизменно песня заканчивалась бурными, до визга, восторгами наших хозяек-зрительниц. Женька показывал известные сценки из известных фильмов, копируя не только голоса, но и манеру поведения, и даже мимику героев. Талант его, казалось, был безграничен. В вагоне-ресторане в ту ночь побывали Анатолий Папанов, Георгий Вицин, Эраст Гарин, Владимир Высоцкий и ещё много других знаменитостей. Публика была переполнена удовольствием.
          Когда часа через два или три мы собрались уходить, Женька широким театральным жестом полез в карман, как бы собираясь расплатиться и громко обращаясь ко мне:
          – Володь, добавишь, если у меня не хватит?
          Но сразу же несколько женских рук перехватили его руку:
          – Нет, нет, мальчики. Денег не надо. Это наш подарок вам. Завтра приходите ещё в это же время.
          Назавтра, отвалявшись в своём вагоне и кое-как дотянув до вечера, мы снова явились в условленное время в тот же «концертный зал», и концерт повторился. А на следующее утро мы вернулись в город, из которого началось наше путешествие.
           Сейчас в РЖД есть вагоны повышенной комфортности с одноразовым бесплатным питанием. А мы опробовали бесплатное питание много лет назад. Хотя, почему бесплатное? Женька честно отработал, прокормился сам и прокормил меня. Вот она – сила искусства. Разве бы я прокормил нас своим знанием математики и физики? Без сбоев действует старая испытанная формула: голодные нуждаются в хлебе, а сытые – в зрелищах.
          Через два года Женя окончил театральное училище и был приглашён на работу в провинциальный театр на Урале. Прощались мы с ним у него дома – долго, с пивом и сокровенными разговорами. Строили планы, как когда-нибудь снова встретимся. Но жизнь решила по-своему. В том же году, через несколько месяцев после отъезда Женьки, я покинул университет и уехал в другую сторону – на восток. Больше мы с Женькой не виделись. И я понемногу привык, что он для меня как друг, как Женька – потерян.
          Жизнь человека, по моему мнению, делится на два периода – пора приобретений и пора потерь. От рождения и до какого-то момента, а эти моменты у всех разные, мы жадно впитываем в себя этот мир со всем многообразием его красок и ощущений. А потом наступает насыщение – всё, мир познан. Во всяком случае, так нам кажется. И к кому-то приходит разочарование – всё получилось совсем не так, как мечталось. А кто-то продолжает жить надеждами – что-то ещё ждёт впереди. Но именно в этот момент ко всем без исключения приходит пора потерь, этого не избежит никто. Мы теряем близких людей, идеалы, здоровье и ещё многое приобретённое. Потеря друзей не всегда физическая, но даже в таком варианте она горька. Но… так устроена жизнь.
          Прошло ровно 50 лет с того прощального лета, когда мы последний раз виделись с Женькой. Настала, я был уверен, пора потерь.
          Снова лето. Иду я по городу. Звонит у меня телефон. Смотрю, номер незнакомый. «Опять, – думаю, – какая-то фирма со своими предложениями». Хотел не отвечать, но рискнул. Какой-то мужской голос в трубке что-то сказал, но из-за городского шума я ничего не понял.
          – Алло. Кто это? Я вас плохо слышу.
          И вдруг сквозь шум улицы до меня доносится:
          – Володя… Володя… Это Женька Важенин.
          – Что-о-о? Кто-о-о? – заорал я в трубку, перекрывая все городские шумы. – Женька! Ты откуда? – я хотел сказать: ты откуда на меня свалился?
          Выяснилось, что он узнал мой телефон у нашего общего новосибирского друга, которого я утром этого же дня поздравлял с юбилеем.
          Когда прошло первое потрясение и я присел в тихом сквере на лавочку, ко мне снова вернулась юность. Я вкратце рассказал ему, как и чем я жил все эти годы. Но как можно уложить 50 лет жизни в краткий телефонный разговор? Поэтому разговоры наши продолжились на следующий день и ещё на несколько следующих. После Урала Женя работал в театрах тогда ещё Ленинграда, был знаком со многими известными актёрами, снимался в кино. Женился, родилась дочь. Но тянуло в родную Сибирь. И ради этого даже пришлось расстаться с первой женой. Он всё-таки вернулся в Новосибирск.
          Сейчас для всех он уже не Женька, а Евгений Иванович, заслуженный артист России, ведущий актёр одного из новосибирских театров. Правда, я всё это знал из интернета. Женька – знаменитость, талант, и он того достоин.
          И ещё один удивительный факт, о котором я не знал, поведал мне Женька. Оказывается, он, Евгений Важенин, был первым учителем театрального мастерства очень знаменитого, всеми любимого юмориста Михаила Евдокимова. Это друг мой Женька дал Михаилу Евдокимову путёвку на большую сцену и к всенародной известности. А когда Михаил решил пойти в политику и стал губернатором Алтайского края, он, набирая команду, предложил своему первому учителю возглавить всю краевую культуру. Но Женька отказался: «Не моё это».
          И, странное дело, когда мы поведали друг другу об основных вехах нашей жизни, вдруг оказалось, что тем для разговоров больше нет. Дружба – это что-то другое, она, по сути своей, молчалива. И молчанием проверяется. А наше с Женькой вдруг возродившееся общение вскоре затухло. Жалко? Немного – как и всего, что ушло. Блеснула звёздочка в небе и погасла. Что поделаешь – пора потерь. А исключения лишь подтверждают правило. Хотя, кто знает, может, ещё лет через пятьдесят снова услышу его голос в телефонной трубке.      
          Песня Высоцкого «На нейтральной полосе» не по содержанию, а по вкусу до сих пор вызывает во мне воспоминания о бесшабашной молодости, когда можно было, только имея перед собой конечную цель, отважно броситься к ней, не зная как, но твёрдо веря, что ты её добьёшься. Тогда жизнь представлялась азартным сражением, и ты, не раздумывая, в него бросался, презирая любые нейтралитеты, и тебе это нравилось. Проходят годы, и жизнь выводит тебя в ту самую, когда-то презираемую, нейтральную зону. С одной стороны – жизненные беды и неурядицы, с другой – всяческие физические и душевные болезни, приобретённые за не совсем праведно прожитые годы. А посередине – нейтральная полоса. И ты идёшь по ней, всеми силами стараясь её придерживаться, но ничего не получается: то заступ в одну сторону, то в другую, а то и в обе сразу. Но только на этой нейтральной полосе цветов уже не так много.

Проходит дружба, иногда проходит,
Её на вклад бессрочный не кладут.
И дело не в природе, не в погоде,
А просто жизнь меняет свой маршрут.
Сегодня позвонил былому другу,
Что в юности мне был почти как брат,
Но время не вращается по кругу,
И юность не вернёшь уже назад.
Поздравил с юбилеем, поболтали
О тех, кто жив, о тех, кто сдал дела.
И не было ни грусти, ни печали,
Что дружбу жизнь жестоко прервала.
Мы далеко, за километров сотни,
Живём давно, у каждого свой дом.
Задел меня тот разговор сегодня,
Засел во мне, не знаю, как там в нём.
«Ну, будь здоров». – «Тебе здоровья тоже». –
«Спасибо, друг, что не забыл меня». –
«Звони и ты». – «Не знаю… но возможно…».
И тихий вздох, и в трубке тишина…
За дружбу мы всегда поднимем стопку.
И пусть она сгорела вся дотла,
Хоть пепел, но остался всё же в топке.
Коль дружбы нет, спасибо, что была.