Подобия

На семидесятом ударе крови дверь стала втягиваться в комнату, словно её жевали снаружи, и рядом с нашей постелью поднялся человек с моим лицом.
Первым движением должно было стать бегство. Я остался лежать. Равия держала меня за волосы у виска, словно за тонкий повод, и её обнажённое плечо светилось в лунном луче. Она не вскрикнула. Она только сильнее прижала мой затылок к себе, и её колено, тёплое, дрожащее, задело край простыни. За ставнями ночь ходила по склонам чёрной скотиной; внизу сухие заросли терлись друг о друга, будто кто-то заживо сдирал с кого-то кожу.
В доме не было ни свечи, ни лампы; стекла отбрасывали мутное сияние, стены потели бледным мраком. Человек возле постели имел мою худую грудь, мою ямку над ключицей, мою усталую улыбку после болезни. Глаза у него были наполнены жёлтым осуждением, от которого у меня немели пальцы. В руке он ничего не нёс, оттого казался беднее кошмара. Он смотрел на Равию с правом мужа, которого никогда у неё не было. На меня он смотрел с ненавистью, доступной лишь тому, кто был тобой до твоего рождения.
— Считай дальше, — сказала Равия.
Она давно завела этот счёт. Во время любви она клала ухо мне на грудь и считала удары, сбиваясь, смеясь, иногда кусая меня за плечо до внезапной слезы. При семидесяти, шептала она, число уже не слушает тебя; оно смотрит. Из древних алфавитов ей нравились буквы, похожие на звериные когти. Я смеялся, целовал её горячий лоб, гнал прочь её сумрачные выдумки. Теперь счёт шёл сам, помимо моих губ, помимо крови.
На девятом ударе из двери выпал следующий я. Он полз на ладонях, как изгнанный из собственной кожи. Почти сразу возник ещё кто-то, с улыбкой жалкой и царственной. К пятидесяти комната раздулась, простыня стала тесной, воздух наполнился соблазнительными движениями. К семидесяти моих подобий стало семеро.
Счёт отнял арифметику, оставил звериную ясность.
Ближний ко мне был кроток до мерзости; он глядел на Равию снизу, вымаливая ласку заранее проигравшего. У худого, стоявшего возле окна, губы шевелились беззвучной бранью. Самый тёмный прятал руки за спину, словно уже причинил мне что-то непоправимое. Каждый был правдивей моего настоящего имени, грубее дерзкой молитвы, точнее всякого приятного воспоминания. Я видел свою ревность в их позах, свою похоть в их глазах, свою тоску в том, как они старались казаться живыми.
Равия поднялась на локте. Волосы рассыпались по плечам, веки её блестели. Она взяла мою руку и положила себе на сердце. Оно билось с оскорбительной земной силой. Вожделение, ещё минуту назад горячее и простое, стало полем, где все мои другие «я» требовали свою долю. Я хотел овладеть ею. Эти остальные хотели того же. Желание стало многоголовым; каждая голова тянулась к её коже, к её слабому стону, к той бездне, где нежность внезапно делается по-звериному хищной.
Тогда над нами раскрылась круглая темнота.
В потолке, среди потемневших балок, проступило Око, без ресниц, без слезы, с блаженной наглостью хищной птицы. Оно никого не судило. Чистота ему была смешна; грязь казалась слишком бедной. Ему требовалась смесь: пот, страх, жар, стыд, ласка, ненависть, вся эта жалкая царская каша, из которой мир лепит подобия и мучается, наслаждаясь. Я ощутил: нечто, окружающее нас, хочет нас, ждёт нашего распада, ему весело плодить схожие лица, чтобы каждое страдало от права быть.
Равия подняла лицо к Оку и послала ему поцелуй, медленный до кощунства, безжалостный для любви.
Семеро подобных мне зашевелились. Кто-то из них заплакал без слёз. У другого смех прошёл по плечам, как судорога. Самый дальний начал ударяться лбом о стену, с каждым ударом становясь ближе ко мне. От всякого их движения мне доставалась боль; тело моё, распятое между ними, жило во всех углах комнаты сразу.
— Отгони их, — сказал я.
— Кого из тебя? — спросила Равия.
Вопрос вцепился в меня глубже ногтей. Тоска моя, долго лежавшая под сердцем сонной зверушкой, взвилась с таким жаром, что я захотел смерти почти нежно. Жить стало сладко до непереносимости; умирать казалось милостью, которую нельзя просить вслух.
Око опустилось ниже. На моём языке зашевелились имена. Ни одно имя не удержалось. Первое раскололось на сухие слоги, следующее хрустнуло, как насекомое под пальцем, третье стало преступной клятвой. Равия поцеловала ближнего ко мне, и я почувствовал её губы на себе, хотя лежал в стороне. Я вскочил. Дверь за моей спиной сделалась мягкой, из неё выступил самый поздний силуэт.
У него не было лица. На месте лица мерцала тусклая кожа.
Вот его я испугался. Все прочие были мучительны, мерзки, слишком похожи. Этот стоял без злобы. Пустота на его голове была до изящества нежной.
— Не зови его, — прошептала Равия.
Серый свет просочился в комнату внезапно, как вода в погреб. Око дрогнуло и свернулось внутрь потолка. Подобия осыпались движениями, исчезали без звука, оставляя после себя спёртый воздух. Я оказался у порога, с мокрой от пота грудью, с непроизносимыми именами под языком.
Равия сидела на полу. У постели никого не было. Луна пропала. На потолке темнел след.
Она подняла глаза.
— Скажи, который из вас любил меня до конца?
Я хотел назвать своё имя. Имя рассыпалось на семь сухих слогов. За моей спиной дверь снова стала мягкой.