Разговор на скамейке

   От ненужных и глупых новостей в мессенджере, в которые я уткнулся, сидя на скамейке перед собором, меня отвлекло громкое шуршание рядом. Молодая женщина, ещё чуть-чуть не достигшая бальзаковского возраста, но уже успевшая уверенно разменять четвёртый десяток, сняв подарочную целофановую обёртку с букета белых роз, решительно заталкивала её в мусорную урну, желая оставить букет без всего лишнего. Она была недурна собой, однако, я не смог бы её назвать красавицей даже с натяжкой. На ней была джинсовая юбка ниже колена; хлопчато-бумажная рубашка в крупную светло-салатовую клетку была полностью расстёгнута, под ней виднелось что-то белое, надетое на тело. На голове платок такого же чисто-белого цвета обхватывал полностью все волосы и углами обматывал шею - так, как когда-то в середине прошлого столетия делали обычно советские работницы, а сейчас делают только особо строгие к внешнему виду прихожанки. Женщина могла похвастаться отсутствием даже грамма лишнего веса и выразительной фигурой. Я смотрел на неё с отрадою, и что-то появилось у меня к ней.
 - Спасибо большое, - не сдержался я, обратившись к ней ласковым тоном.
 - За что?
 - За то, что Вы так хорошо одеты, - произнёс я уже заготовленные слова. Её глаза чуть потеплели, но выдавали настороженность. Немного отойдя и держа цветы головками вниз, она начала со мной оживлённый разговор.
 - Я всегда так одеваюсь и в церковь хожу, ношу цветы по обету, - стала она рассказывать довольно словоохотливо. Жалею, что не спросил, какой у неё обет и по какой причине. -  А как я могу по-другому, если мне Матерь Божия часто является. Вот недавно мне опять Матерь Божия приснилась. Я не могу по-другому выглядеть. Я делаю, что она мне говорит. Бога надо любить и людей надо любить. А как любить? Помогать надо людям. Это же просто. Хотя бы просто помогать! Чтобы каждый просто помогал другому! Ведь люди же живут так, что помогать не хотят друг другу! Из-за этого и война на Украине началась - из-за того, что помогать не хотят друг другу. А Вы что думаете? Ничего этого не было бы, если бы мы хотя бы помогали! Уж не говорю ничего другого.
   Так она говорила, много и воодушевлённо, так что я не мог вставить ни слова, да и не хотел. Она говорила и говорила, стоя передо мной, а я только сидел и слушал, слушал и улыбался. Я спрашивал себя: почему я улыбаюсь? уж не смеюсь ли я над нею? не оскорблю ли я её своей насмешкой? Нет, я не насмехался. Улыбка эта была вызвана отчасти её полудетской девичьей наивностью - простотой мышления и непосредственностью, но больше тем, что говорила она в целом правильно и приятно. Ни в чём поправлять её мне не хотелось, да по большому счёту не было нужды. Улыбался я и тому, что говорила она искренно, от всей души, не заученными ханжескими фразами, а такой искренности не стоило противопоставлять никаких самых умных замечаний. У меня, конечно, не могло не возникнуть сомнения в природе частых явлений Божией Матери ей, но даже этого мне не хотелось отчего-то ставить ей на вид. Если раньше, в далёкие прежние годы я по ригоризму своему даже терпеть не стал бы подобных откровений, - ясно же, что это нездоровая духовность, - то теперь отношусь к этому с большей внимательностью (но не с доверием!) и не спешу записывать в состояние духовной прелести...
 - Я очень хотела выйти замуж, мечтала об этом, и вышла замуж. Но видимо, это не моё. Развелась. Я не знала, что это не моё, поэтому хотела замуж, но теперь понимаю, что у меня другая дорога. Теперь я собираюсь идти в женский монастырь.
 - А дети у Вас есть?
 - Нет, детей нет. У сестры есть, а у меня нету. Значит, видите, Бог не дал. Не моё это. Мне в монастырь надо идти.
   Так или примерно так говорила женщина, а я только слушал, почти не перебивая её. Наконец, она выговорилась и понесла цветы в храм. Оставшись один, я решил дождаться её на скамейке и ещё раз остановить.
   Спустя несколько минут она вышла и, спустившись с паперти, стала креститься и кланяться на храм. Было заметно, как она боковым зрением наблюдает за мной, выдавая желание ещё поговорить. Я был совсем не против.
 - Не проходите мимо, присядьте рядом со мной, пожалуйста, - обратился я к ней.
   Она улыбнулась и охотно пошла к моей скамейке, хоть ещё и не без опаски. Вот, пристал зачем-то какой-то незнакомый мужчина, чего ему надо? Скамейка, ограждённая с боков витыми металлическими подлокотниками, была коротка, и женщина буквально вжалась в свою боковину, желая быть от меня на безопасной дистанции и не зная, чего от меня ждать. Моя рука лежала вдоль спинки скамейки, едва не касаясь её плеча и заметно сковывая её. Когда я понял это, то прибрал руку, и она села свободнее.
 - Так Вы хотите уйти в монастырь? В какой же?
 - А это не важно! В какой Бог приведёт. Везде можно спастись, и в миру, и в любом монастыре. Везде можно Бога любить и спасаться. Вы что думаете? Я в миру живу, работала, но начальница ко мне так относилась... пришлось уволиться.
   Ветер-озорник воспользовался глубоким разрезом её юбки и отогнул угол, обнажив колено до середины бедра. Оно блеснуло белой кожей, никогда не знавшей загара. Женщина не сразу заметила это, а когда заметила, стала придерживать юбку до самого конца разговора. А я и не смотрел.
 - Вы помните, был такой старец Кирилл в Троице-Сергиевой лавре? - спросил я её.
 - Да, помню, - отвечает не очень уверенно. Могла и не знать, ещё слишком молода.
 - Его однажды спросили, в какой женский монастырь не страшно пойти девушке. Знаете, что он ответил? Он сказал, что такого монастыря не знает.
 - Очень мудро сказал!
 - Трудно Вам придётся в монастыре. Вот так вот длинными проповедями Вам уже не позволят разговаривать.
 - Я знаю. Везде трудно. А Вы что думаете! Мне вот пришлось с работы уволиться, там уже невозможно было, а что делать? - И продолжила рассказ про себя, в котором, впрочем, не было ничего особенного. Я ей тоже решил немного рассказать про себя.
 - Моя жена тоже была послушницей. В Дивеевском монастыре на скиту. Всего один год выдержала. Очень трудно там приходилось молодым послушницам в 90-е годы, сейчас не знаю как. Почти не спали. Послушания, служба, молитвенное правило. Когда она с подружками покинула скит, обратилась в больницу. Что-то с сердцем было. Ей прописали лекарство, какое выписывают только пожилым. Вот так.
   Женщина, слушая меня внимательно, совсем успокоилась на мой счёт, поняв, что опасаться меня не стоит. Её изначальный полемический запал, к которому она по всей видимости так привыкла, и который так распространён в наше время среди людей, погас, и она стала разговаривать со мной уже спокойнее и даже чуть с симпатией.
- А как Вас зовут?
- Сергей.
- Хорошее имя.
- А Вас?
- Мария.
- У Вас ещё лучше.
- А к Вам приходит Божия Матерь?
- Нет. У меня снов не бывает.
- Не бывает?
- Нет. Даже больше скажу: Божия Матерь меня не приняла.
- Как это?
- Когда я был на Афоне, в монастыре Дохиар, где находится знаменитая Скоропослушница, я не смог попасть к ней. Подхожу к монаху-греку, смотрителю часовенки, где хранится Скоропослушница, мол, "прос Горгоипикоос", "к Скоропослушнице", значит. Он отвечает "охи" - "нет" то есть - и разговаривать не хочет. Так и не попал. А перед этим был в сербском Хилендаре, где Троеручица обитает, та самая, что Иоанн Дамаскин написал. Пришёл я в монастырь поздно вечером очень уставший, спал плохо, всю ночь под окном в болоте лягушки громко квакали, утром встал, пошёл на службу - и напрочь вылетело у меня из головы, что вот прямо тут за столпом на игуменском месте та самая Троеручица стоит! Был в пяти шагах и не приложился! Из этого я впоследствии заключил, что Матери Божией не угодно, чтобы я тут оставался. Так я и вернулся сюда.
   Мария совсем прониклась ко мне доверием, и напряжённая дистанция между нами пропала. Мы ещё немного побеседовали - почти как друзья. Между тем, моё время заканчивалось, нужно было идти звонить к службе.
 - Извините, был очень рад пообщаться с Вами. Жаль прерывать, но надо идти.
 - Мне тоже было приятно поговорить с Вами. До свиданья!