Детство под бомбами

Уходят из мира Ветераны войны 1941-1945 годов – живые свидетели трагических лет нашей Родины. Тихо уходят из жизни и их дети – Дети Войны. Я родилась в канун самой страшной войны. Моё детство, прошедшее в Польше, на оккупированной немцами территории, связано с войной отрывочными, но яркими воспоминаниями. В начале войны мы жили в Бельске, в маленьком городке Белостокского воеводства. Сейчас я знаю, что это маленький городок, а тогда он был для меня неведомым и безграничным. Вижу себя, стоящую за большим деревянным забором, в котором сломана одна доска. Через образованный ею просвет привычно слежу за движением шагающих немцев. Слышу их тяжёлый топот сапог по булыжной мостовой и залихватский марш с непонятными гортанными звуками «хайли-хайлё». Мама и пани Тиминска, у которой мама снимала комнату, не разрешали мне с маленьким братом выходить за ворота. Но однажды я нарушила запрет, потому что на той стороне улицы увидела грузовик туго набитый черноволосыми детьми. Грузовик стоял. Дети шумели, кричали. Увидев меня, замахали руками, звали «покататься». И я, робко оглядываясь на ворота, посеменила к машине. Покататься не удалось. Машина рванула и понеслась в безвестную даль. Чувство утраты большого удовольствия было сильным, пока Капа не обнаружила меня на другой, запретной стороне улицы и не привела за ухо домой. Дома мама добавила затрещину, а пани Тиминска укоризненно качала головой и советовала применить в воспитательных целях крапиву. Было мне тогда не больше четырёх лет.
Через тридцать три года с колотящимся сердцем я ворвалась в памятные ворота, влетела по трём щербатым каменным ступенькам в комнату детства, где плакала моя молодая мама, лёжа плашмя на диване, и где я просыпалась по ночам от глухих звуков стрельбы. (Выросла, узнала: каждую ночь за городом расстреливали евреев, цыган и другой по убеждению нацистов «генетический мусор»). Семья из двух молодых поляков опешила, когда я, в великом волнении оглядывая комнату, зарыдала навзрыд. Они приняли бы меня за сумасшедшую, если бы следом, торопясь, не вошла пани Тиминска и не объяснила ситуацию. Поляки всё поняли: эта русская женщина помнит войну, своё невозвратное детство в этих стенах. Они даже всплакнули вместе со мной и бывшей хозяйкой этого дома, пани Тиминской. Не плакала только моя дочь – подросток, с удивлением наблюдая драматическую сцену. Но и у неё запрыгали губы, когда я вспомнила о машине с цыганскими детьми, расстрелянными в тот же день, и своё неосуществлённое желание прокатиться с ними.
В комнате моего раннего детства всё та же резная, белая облицовка старинной печи. И те же окна, из которых я, стоя на табуретке, глядела на развилку дорог. По одной, булыжной, грохотали немецкие машины с награбленным добром. Она вела в Берлин. По ней маршировали немецкие солдаты. А другая дорога вела вглубь города и на пустыри за городом, где стреляли в живые человеческие мишени. Как забыть эту холодную, нетопленную комнату и маму, сидящую с ногами на высоком столе, в окружении каких-то тряпок? Что-то вроде валенок шила она мне из рукавов изношенного пальто пани Тиминской. Близилась зима 1943 года. Ничего не знала мама про масштабные военные действия Советской страны, про прорыв Ленинградской блокады, про победоносную Сталинградскую битву в феврале и о битве на Курской дуге летом. И судьба мужа, моего отца-партизана была ей неизвестна. Эта томительная, изнуряющая неизвестность, долгая тоска, мучащая её, передавалась и мне, четырёхлетнему ребёнку. Я не помню себя весёлой девочкой, беззаботно поющей, прыгающей с мячом или скакалкой. Печаль свила гнездо на долгие годы детства. Помню, как я хожу под стол и прошу маму сделать мне «куку Лялю», куклу. Мама складывает тряпки в маленький свёрток, перевязывает его с двух концов. С одной стороны рисует химическим карандашом большие глаза, нос и широкий рот в улыбке. Вот и готова прекрасная игрушка! Однажды я поделилась этим воспоминанием с постаревшей мамой. Она долго молчала, погрузившись вглубь прошедших лет. И словно очнувшись, подняв высокие, не поседевшие брови, спросила: «Неужели ты помнишь это? – Тебе было три с половиной года». Мама заинтересованно оглядела меня и потребовала описать обстановку той комнаты. Немудрёную обстановку я помнила с фотографической точностью. Только теперь, через тридцать с лишком лет, старинная печь, окна, высокий дубовый стол и сад пани Тиминской, в который я выбежала, чтобы всласть выплакаться, оказались меньше, чем я помнила. Выросла девочка… В небольшой нише за печкой я обнаружила этажерку с книгами. Какая находка! Книги моих родителей, тихо притулившиеся здесь, словно в ожидании меня – «Стихотворения» П.А.Козлова с датой издания 1884 год, «Сочинения» Ф.М. Достоевского 1895 года издания с пометками мамы, более поздние издания Л.Н.Толстого (1947-1948 годы) и огромный том Н.В. Гоголя издание Московский рабочий 1948 год. Всё это свалившееся на меня богатство я сгребла и через таможню, когда закончилось гостевание в Варшаве, поездом «Москва-Берлин» перевезла к себе домой.
В память моего детства остро врезался противный рёв летящих над головой немецких самолетов. С неба валились бомбы. Мы с братом прятались от них в земляных ямах, вырытых в огороде пани Тиминской. Так велели взрослые, которые и сами запрыгивали в эти ямы во время бомбёжек. Там же какое-то время спасалась фрау Марта, живущая по соседству. Она не смела поднять глаз на русскую семью, вжималась молча в общую для всех ласковую теплоту земли. Помню, как фрау Марта выходила на крыльцо, провожая мужа, и кричала, вытянув вперед худую руку, «Хайль Гитлер!». Толстый, короткий немец, крутанув на каблуках, проворно разворачивался в сторону своей фрау и, резко вскидывая руку, отвечал: «Хайль!» Фрау любила музыку Вагнера, обожаемую Гитлером. Однажды она поманила нас с братом пальцем, привела к себе в квартиру, и я впервые увидела рояль. Откинув чёрную, блестящую крышку рояля, фрау Марта тронула клавиши, и мы услышали мощные, глубокие звуки. Они заполнили всё пространство, и казалось, вырвались из тесных пределов жилища. Довольная произведённым эффектом и своим влиянием на формирование культуры в диких заморышах, фрау сыграла ещё несколько тактов из Бетховена. Запомнились длинные конфеты, завёрнутые в яркие бумажки, которые, выпроваживая нас, торжественно вручила фрау. До самой конфеты-сосульки, добрались не сразу: долго развёртывали её серпантинную одёжку. Как рассказывала мама в своём «Дневнике», фрау в конце переломного 1943 года, заполняя вёдра водой у колодца, отчаянно плакала. Она проводила мужа на восточный фронт, откуда он так и не вернулся. Женщины двора, узнав об этом, не позволили себе злорадства. Слёзы по близким для всех женщин одинаково горьки. Мою молодую мать поляки прятали, чтобы её вместе с детьми не увезли в Германию. Она была русской, к тому же женой коммуниста. Но главным ангелом-хранителем семьи оказалась Капа, решившая в первых числах июня 1941 года навестить племянницу. Не озабоченная семьёй, тётушка Капа предприняла далёкое путешествие. Война застала её вдали от дома, от любимого ею Торжка, в который она вернулась только после долгих пяти лет. Ранним утром 22 июня от мощного удара над кроватью мирно спящей Капы сорвалась картина. Проснулась мама и вместе с Капой бросилась к окну. Люди в панике бежали мимо с криками «Война, война!» Меня, двухлетку, не успели даже обуть и в одной туфельке вынесли из дома. Вместе со всеми они бежали в поле, там повалились между колосьями и ждали, когда улетят немецкие самолёты. Но один низко летал и строчил по людям из пулемёта. Среди воплей ужаса и стонов раненых я восторгалась васильками во ржи: «Мама, цветики! Синие цветики!». Мама спрятала меня под большой живот, в котором уже зрела новая жизнь и рвалась в страшный мир войны. Такие взаимоисключающие понятия, как МИР и ВОЙНА на протяжении всей жизни людей, увы, связаны неизбежностью. Когда же наступит счастливая эра без чудовищных катастроф войны?
Теперь, когда тот, двухлетний ребёнок, выжил и обрёл статус 85-летней древности, уместно поделиться следующими мыслями. У этой проблемы есть два подхода – гуманитарный и прагматичный. Первый поддерживает религия, второй – наука. Известно, что в Нагорной проповеди Иисус Христос изложил десять заповедей, исключающих между людьми многие пороки, в том числе вражду и связанную с ней войны. Однако на протяжении всей истории человечества велись религиозные войны. Значит ли это, что люди глухи к своему создателю? Да. Парадокс в том, что «целью войны является мир» (Аристотель). Парадокс и в том, что войны двигают цивилизацию вперёд. Учёные вынуждены констатировать, что многие изобретения обязаны войне, в том числе и современные – компьютеры, интернет. Даже пенициллин изобретён в 1942 году З.В. Ермольевой во время Второй мировой войны. А разве можно сейчас представить медицину без пенициллина? Величайший учёный В.И. Вернадский, разработав учение о биосфере, ратовал за научное творчество. В его работе «Война двигатель прогресса» выражалось горячее желание не доводить человечество до крайности, до самоистребления. Война это невыносимые испытания, слёзы, страдания, боль.
Капа оказалась в водовороте страшных событий, но не согнулась, ходила по миру в соседние деревни и приносила в дом хлеб и картошку. Часто ей приходилось работать в крестьянских полях, тогда в доме появлялось молоко для младшего брата. В 1943-1944 годах фашисты стали лютовать, жгли окрестные деревни, прочёсывали дома и забрали мою мать с братом. Пани Тиминска уже не чаяла встретить живой свою русскую подругу с несчастным полуторогодовалым сыном. Решение удочерить сироту, так она меня называла, давно зрело в её любящем сердце. Сын Юрек подрос. Хотелось иметь девочку, помощницу в большом хозяйстве. Тем более, что она была моей крёстной матерью. Пани прятала меня в сундук, где я спала. Там было темно, через щели просачивался воздух и глухие звуки голосов. Я не знала, что есть другая жизнь, есть дети, которые спят спокойно в чистых кроватках и принимала невзгоды, как должное. Помню, как пани Тиминска привела меня в церковь, подвела к красивой картине с изображением бородатого дяди в дивных одеждах. «Молись боженьке за папу, чтобы с войны вернулся», – сказала она и показала на картину. В другой раз в церкви был выставлен маленький гробик в пышных кружевах. В нём лежал, утопая в белых, мелких цветочках, хорошенький мальчик. Все взрослые подходили к гробику и целовали мальчика. Заставили и меня поцеловать холодный лоб. Я чувствовала невероятную зависть к этому мальчику, которого все так нежно целовали. Долго тайно вынашивала мечту о том, как буду лежать в белом красивом гробике, и все будут плакать и жалеть меня.
;
Маму с братом полицаи выпустили. У брата тело покрылось нарывами, а мама почернела. Оставаться в городке стало опасно и вот мы вместе с другими беженцами бредём в польскую деревню, где советских людей встречают сочувственно, ждут добрых известий с фронтов, кормят – поят нас, детей. Стоит жаркое лето. Мама с Капой днём работают в поле у крестьян, приютивших нас, а на ночь уводят нас в землянку. Я уже большая, как говорит мама, потому что мне пять лет. В доме живёт огромный, пушистый зверь. Это кот Томик. Брат его боится, а я глажу, и он мурлычет. Одну ночь я помню всю жизнь. В тесную землянку набилось много народа. Грохотала канонада, гнали немцев. Люди тревожно перешёптывались, молились, скорбно всхлипывали. Я шепнула маме, что хочу «на двор». Когда вылезла из землянки, увидела яростно пылающий огнём горизонт. Такого огромного, кровавого неба с безумием мощных взрывов забыть невозможно. В эту ночь так хотелось спать! Но землянка содрогалась, сыпалась, и люди не выдержали – побежали, кто куда. Бросились из землянки и мама с Капой. Брата несли на руках. А я бежала и набегу спала. Утром на месте землянки оказалась земля, вспаханная взрывами снарядов. Линия фронта проходила совсем рядом, в десяти километрах. Мы обосновались в другой землянке, прожили лето, опасаясь вернуться в Бельск, где фашисты две недели удерживали в погребе маму с братом. Нас, детей, буквально пожирали вши и гельминты, но с немыслимой антисанитарией приходилось мириться. Слово «СМЕРТЬ» звучало очень привычно и обыденно. То и дело взрослые говорили про тех, кого убили или, кто умер. Поэтому, когда в 1945 году нашелся мой отец-партизан и подарил мне первую настоящую куклу с розовыми щёчками, голубыми глазками в нарядном платье, я её к вечеру похоронила: вырыла ямку и засыпала куклу землей. Кто-то наблюдал траурный ритуал, совершаемый мной, и отрыл красавицу. Больше я эту куклу не видела, хотя утром захотела её оживить, чтобы поиграть.
Уходя на военные учения, а оттуда на фронт, отец не знал, что оставил беременной маму. Маленький сын был подарком. Отец перевёз нас в белорусский городок Клецк, в котором оставались грубые следы войны – разбитые танки. На одном из них, ближе к нашему дому, мы с братом играли в войну. Для школы я была мала, потому целый день, пока родители работали, мы были предоставлены себе, что радовало, возбуждая «бродяжий дух». Однажды мы обнаружили военный госпиталь, где лежали наши раненые солдаты. Не забуду, как страшно было увидеть в стороне свалку из человеческих рук и ног.
Когда наша семья вернулась в Россию, я пошла в первый класс торжковской школы с ласковым названием «Ёлочки». Дети смеялись надо мной: я путала русские слова с польскими и белорусскими, а от гула наших, советских самолетов, пряталась под парту. Торжок немцы бомбили с воздуха, потому город долго жил без света. До сих пор в памяти руины каменных домов по правому берегу реки Тверца и ямы от разбитых взрывами деревьев. Буквы писать мы учились на полях солдатских газет. Они расплывались на серой газетной бумаге, причиняя мне страдания, ибо оказалась я добросовестным школяром. Ручками были деревянные палочки с железными перьями, которые мы называли лягушками. Окунаем свои «лягушки» в жидкие чернила и пока несём к бумаге, увы, делаем на ней кляксы. Жила я с Капой в полуподвале старого двухэтажного дома. Из окошка видны были только ноги прохожих, спешащих или ковыляющих по главной улице Торжка, знаменитой Дзержинке. На ней возвышался дом дворянина Пожарского, у которого неоднократно гостил Пушкин, нахваливая хозяина за котлеты из дичи: «На досуге отобедай у Пожарского в Торжке. Жареных котлет отведай и отправься налегке».
По этой улице осенними утренними часами 1947 года водили на работы пленных немцев. Вот они, «доблестные» немецкие солдаты! Теперь они молча, без воинственного своего марша с припевом «хайли-хайлё», шагают строем на работы. Мы с Капой ждём, когда они пройдут, чтобы пересечь улицу. Я помню, как Капа сильнее сжимает мою руку, будто боится, что меня схватят. Но немецкие солдаты ни на кого не смотрят, тупо вперившись глазами в затылки впереди идущих по строю. Моросит дождь, по серой дороге серой сороконожкой движется бывший враг. Впереди наш молоденький русский солдат с очень серьёзным лицом. Я ничего не испытываю, кроме болезненного любопытства, куда и зачем их ведут.
– Пленных немцев ведут восстанавливать Торжок… Мой-то дом они не восстановят…
Капа начинает подозрительно сморкаться. Плачет. Хорошо, что немцы прошли, не видят. Капа до последних лет не могла примириться со страшным горем – разбомбленным своим домом. Осознать всю трагическую несправедливость её жизни детским зыбким умом я не умела. Её рассказы о чудесном яблоневом саде, весёлом гамаке между их стволами и упруго клокочущем ключе за огородом воспринимались, словно через тусклое стекло. Но с годами я осознала разительный контраст между гогочущими немцами, колоннами двигавшимися по нашей земле с лозунгом drang nach osten, и притихшим их строем с одинаковым у всех выражением тупости. И этот контраст стал вызывать горькую мстительную усмешку: так вам и надо за слёзы мамы и Капы, за страдания отца-партизана. И за моё детство под бомбами.
В летние каникулы 1956 года я гостила у бабушки Фроси в селе Игнатовка Ульяновской области. Помню, как она оживилась, засуетилась, ожидая возвращения пропавшего без вести сына Петеньки. В это время из Германии стали возвращаться советские военнопленные. В село вернулся один искалеченный солдат. Это известие всколыхнуло всю деревню. Сразу помолодевшая, обретя упругие движения рук, ставила бабушка на ночь в жаркий зев печи чугунный котёл со щами. «Вернётся сынок, а у меня щи горячие. Уж больно любил он щи из печи!». Она отправила на фронт всех четверых своих сыновей. На Коленьку, морского пехотинца, скоро пришла проклятая повестка с известием о его героической гибели. Возвращение моего тяжелораненого отца, Шуроньки, из небытия пяти лет было чудом. Вернулся весь в орденах сын Митенька, лётчик-североморец. А вот Петеньку, младшего из сыновей, бабушка горестно ждала до конца своих дней. «Грех это – детей от матери отымать на войны», – убеждённо говорила она, сжимая жилистые руки крестьянки. Такие же слова я вычитала у графа Л. Н. Толстого. «Война есть убийство. И сколько бы людей не собиралось вместе, чтобы совершить убийство, и как бы себя не называли, всё равно самый худший грех».
…Из Бельска пани Тиминска перевезла нас на поезде в Варшаву, где жила с большой семьёй сына. В поезде не было верхних полок и все места были сидячими, потому что в Польше расстояния между пунктами назначения не превышают восьми часов. Так нам во всяком случае объяснила пани. В Варшаве мы с дочерью-подростком прожили три недели. Квартира наших польских друзей – типичный дуплекс – потрясла современностью. На втором этаже было несколько комнат. Пани Тиминска привела нас в одну небольшую, сообщив, что это спальня. Комната сияла чистотой, окно, словно лёгкой дымкой было завешано густой тюлью. Люстра голубоватая под цвет тюли замерцала неземным сиянием, когда её включили. На одной стене ступеньками висели три картинки в изящных рамочках со странными пейзажами, как позднее я узнала – акварельные работы художника Иванова, автора «Явления Христа народу». Другая стена сливалась с красивыми дверками. Мы оглядывались, глупо моргая, искали кровать. Пани Тиминска наслаждалась нашим молчаливым изумлением, а затем нажала на стене какую-то кнопку. Красивые дверки в стене раздвинулись, и оттуда вывалилось широкое ложе. В открывшейся камере на полках содержалось постельное бельё.
Пан Юрек с женой отсутствовали (слава богу!), отдыхая где-то во Францию. Две внучки пани Тиминской встретили нас почти приветливо. Старшая через день на своей машине укатила в Италию к своему другу, работающему в Ватикане в свите папы римского. Младшая, Маженка, сразу подключила к игре с собакой по кличке Карат мою дочь. Бабча наша (так по-польски называют бабушек) приготовила ярко-красный прозрачный свекольный бульон. К нему были поданы тонкие блинчики с начинкой из того фарша, на котором варился бульон. Второго блюда мы не запомнили, его затмил, просто вычеркнул из памяти колоссальной величины и красоты торт. Его потрясающий вкус вызвал у нас с дочерью неприличный прилив любви к чаепитию. Бабча наполняла чашку за чашкой и отрезала от королевского торта кусок за куском. Бабча любила меня за что-то своё, пережитое когда-то, неведомое и непонятное мне, потому что ничего достойного её любви я не делала. Я даже не ласкалась к ней, не баловала вниманием и не придавала значения её особому теплу в голосе, когда она напоминала, что я её крестница. Такого родственного понятия в атмосфере религиозного скептицизма в нашей стране мне не привили. Бабча старательно готовила национальные блюда – гроховку, капущьняк, бигос, вареники, а так же популярные в Польше пончики и рулеты с тёртым маком. Но гораздо более сногсшибательным, чем пищевой набор, оказался в Варшаве старый город (Старе Място) на бывшей Рыночной площади. По Старому Място каталась карета, бродил шарманщик с попугаем на плече. Он крутил валик и звучала старинная музыка, придавая всему вокруг очарование глубокой старины. Рыночная площадь Старе Мяста – сердце Варшавы. На ней расположен Королевский дворец и множество кафе. В один из них мы зашли вместе с бабчей, которая заказала нам что-то вкусное из еды.
Мы вели оживлённый разговор и не заметили, как на наш столик внесли большое блюдо с нагромождением толстых кусков хлеба. Помню, как лицо бабчи покрылось красными пятнами, она вскочила, яростно прокричала что-то обслуживающему персоналу и, рванув меня за руку, вытащила на улицу. Я не сразу поняла, в чём дело. И бабча промолчала, хотя я слышала в адрес кафе её ворчливые ругательства «пся крев, холера ясна и дупско». Но в следующий раз мы с дочерью одни гуляли по средневековым улочкам Варшавы, вокруг Старе Място, восхищались Варшавским барбаканом. Этот полукруглый массивный бастион XVI века с четырьмя башнями, покрытыми черепицей, внушал почтительность. Рядом с ним, важно хранящим историю четырёх сотен лет, мы молчали. Он был трижды развален врагами. Последний раз фашистами. Для его восстановления возили старинные кирпичи из Вроцлава, где много отживших разрушенных мостов, соединяющих острова. Отойдя от монумента, мы заговорили, но подошёл мужчина и тихо предупредил: «Не говорите громко по-русски». Мы посетили за время гостевания в Варшаве и Королевский замок, и чудный островок природы – зоопарк, и неповторимый по великолепию парк Лазенки (в переводе означает баня, купальня), но осадок от того замечания действовал как яд замедленного действия. Пан Юрек с женой Ядвигой вернулись из двухнедельного отдыха. Отношение к нам Ядвиги отличалось чопорной холодностью. Мы не заслужили подчёркнутого высокомерия со стороны польки. Стало трудно сидеть за одним столом, встречаться с надменными взглядами за просмотром телепередач. Мы заторопились с отъездом. Пан Юрек внёс ясность в обстановку, предприняв с нами автопрогулку по Варшаве уже далёкого 1976 года.
– У нас летом прошли забастовки в ответ на увеличение цен. Стреляли. Видите, какие шрамы на стенах зданий? Вас, видимо, не снабдили информацией о польском профсоюзном объединении «Солидарность». Нет? Зря! Оно против коммунистического режима. В нашей семье разногласия: мама уважает русских за победу над немцами, а жена русских не любит: рудимент старины, – пан Юрек, видимо, привычно усмехнулся с долей иронии, – она из шляхетского рода Политанских.
– А Вы?
– Я учился в Москве на Ленинских горах. Обязан русским знаниями, полученными в МГУ, – пан Юрек скупо улыбнулся, – но накопилось к … (он ткнул пальцем в небо) много неприятных вопросов. Наша экономика переживает кризис не бедности, а как бы «относительного достатка и либерализации». Давайте закроем тему.
Я против не была, умом не принимая абракадабру: как можно бастовать при достатке и либерализме? У нас и при их отсутствии не бастуют. Часа два пан Юрек катал нас на своей машине по своей столице. Запечатлелось ухоженное кладбище павшим советским солдатам, поразили Лазенковская магистраль и особенно небоскрёб сталинка, напоминающий МГУ. Он уже тогда раздражал антисоветчиков, являясь символом польско-советской дружбы. Несметные русские материальные богатства и богатство фантазии русского архитектора Льва Руднева были вложены в это грандиозное сооружение высотой 237 м со шпилем. Там разместились госучреждения, музеи, кинозалы, театры, планетарий, бассейн, библиотеки. Пан Юрек долго рассказывал об этом дворце культуры и науки, которое было местом его работы. Было обидно, что наш подарок стал яблоком раздора в польском обществе. Он упомянул о районе под названием Прага на правом берегу Вислы. Это особенный район, о котором пани Тиминска сказала, что там действуют блошиные рынки. Не могу утверждать, что пани Тиминска привезла нас именно на рынок Ружицкого. Но помню, как она сказала:
– Хочешь одеться по-европейски, продай свой ювелирный комплект из золота и янтаря. У нас такие украшения дорого стоят на рынках.
Я без сожаления сняла из ушей серёжки, из пальца – кольцо. В наших магазинах такой ассортимент товара не представлял редкость. Пани Тиминска у входа на рынок надела на сравнительно ровный свой мизинец золотое колечко с крупным янтарным камушком и высоко подняв руку, нырнула вглубь шумно кипящей толпы... В каком-то ларьке на полученные деньги я приобрела семь роскошных париков, о которых у нас в России томно вздыхали модницы. (С этими париками у меня связаны почти анекдотические истории). Бабча наша была недовольна таким расточительством. Она привела нас в приличный магазин, где по её инициативе нас одели в самые модные плащи макси. Мне было стыдно, когда бабча с энтузиазмом торговалась за каждую вещь. В советской торговле такое было исключено. Но в Польше имела место частная собственность, процветал малый бизнес. Плащи, шерстяные кофты, нижнее бельё и косметика, купленные в том магазине, оказались самого высокого качества, долго носились и даже сегодня отдельными добротными тряпками напоминают о счастливом своём бытие. Перед нашим отъездом бабча, грустно заглянув мне в глаза, спросила, хочу ли я остаться в Польше. Меня возмутил даже вопрос.
– Ладно, ладно! Не отвечай! Дыши ровно! – замахала руками бабча.
В поезде «Берлин – Москва» польские парни таможенники рыскали по чемоданам пассажиров, проверяли, не слишком ли мы грабанули их Польшу. Мои покупки были скромны, хотя книги насторожили поначалу тяжестью чемоданов, но потом разочаровали. Парики были надёжно спрятаны: два украшали наши с дочерью головы, два я уложила в пустоты своего огромного лифа, один щекотал мой живот. Два парика в чемодане допускались согласно инструкции. Парики мне заказали коллеги – доктора. Я их с удовольствием дарила, не помышляя о наживе. Таким образом, молодящаяся пани с богатыми формами не вызвала ни малейших подозрений. А панночка одухотворённо читала стихи Н. Доризо таможенникам, устремляясь высокими благодарными чувствами к удаляющейся столице:
Вы видели улочки
Древней Варшавы,
Где стертые временем
Камни шершавы,
Где ржавы узоры
Торжественных врат…
…Здесь все сохранилось,
Как в средневековье:
И крыш
Черепичная свежесть морковья,
Той давней эпохи
И запах
И цвет…
В полупустом вагоне было холодно, нечисто, неуютно. В соседнем купе безутешно рыдала женщина, у которой таможенники конфисковали шубу. Сумрачная проводница с помятым не выспавшемся лицом лениво предложила чай, принесла два стакана и удалилась. Я доставала из сумки аппетитную выпечку бабчи, когда вдруг раздался звон и крик дочери. По полу вагона покатился камень величиной с кулак, со стола, заваленного стеклом, съезжали острые осколки вместе с потоком стекающего горячего чая. В разбитое окно ворвался осенний ветер. «Что это? – спросила побелевшими губами дочь. Это был прощальный привет от поляков русской тринадцатилетней девочке. Удар камня, запущенный чьей-то рукой в стекло вагона, не был роковым: дочь в этот момент отвернулась от окна. Проводница без всякой интонации сообщила, что дело обычное, в соседнем вагоне тоже разбили окно. Нас перевели на другое место, дав понять, что инцидент исчерпан.
Ничего не поделать, у поляков генетическое, можно сказать, врождённое чувство вражды к северному соседу. Тысячелетняя история одного этноса (поляков и русских) на землях восточных славян не смогла унять едкий дух соперничества. Общим местом у польских русофобов было то, что ясновельможная Польша – жертва варварской России. (Сейчас к этому чувству примешивается равнение на американский флаг). Амбициозные поляки приписывают себе «высокий» статус европейского государства. Но милитаристская Германия так не считала. В Освенциме пленных поляков немцы называли кроликами, проводили на них опыты и относились к ним хуже, чем к русским. Почти шесть лет Варшава находилась под сапогом фашистов. Зимой 1945 года силами нашего Белорусского фронта совместно с армией Войска Польского поруганная, полностью разрушенная Варшава с её измученными жителями была освобождена. Тяжёлый недоуменный вздох слышится в следующих поэтических строчках:
И лишь великая Россия
Освободила их от тьмы!
Что ж им так голову вскружило,
Что не запомнили зимы,
Когда от радости хмелели
В свободе взоры, взгляд и речь...
Но не смогли, не захотели
Они историю сберечь.