Оборотень

(Рассказ – быль)
Сидеть на дереве было неудобно. Толстый сук, на который я вскарабкалась с быстротой белки, врезался шершавой корой в худые икры. Ночь плотно залепила глаза чернотой. Дождь моросил, и одежда стала холодной. В старом чемоданчике из дермантина, брошенном под дерево, находилась бардовая шерстяная кофта с длинными рукавами. Там же – шерстяной павлопосадский платок с зелёными разводами и красными цветами на чёрном фоне, подаренный тёткой Нюрой моей матери. Одеться бы, укрыться до утра…Должно же быть, наконец, утро! Или его никогда уже не будет? Я сидела на дереве бесконечно давно. Тело затекло, в голове тупо стучала единственная мысль: надо спуститься и одеться! Внизу всё тот же шорох и непроглядная тьма. Но волки разбрелись. Не слышно хрипов, влажного дыхания. Брошенные ветки с тихим стуком падали с высоты на землю. Я решилась на спуск, ловко сползла вниз, открыла чемодан закоченевшими пальцами, схватила первую же сухую вещь и напялила на себя. Это была сатиновая любимая юбка – клёш. Она одевалась на танцы в Свердловском парке. Самая дорога вещь в моём гардеробе! Тёплую кофту нащупала на дне и там же павлопосадский платок. Чемодан захлопнулся, лязгнул металлическим запором, а я уже сидела на своём высоком суку. Сноровка детства! После трофейного фильма «Тарзан», дети пятидесятых годов того века переселились на деревья. Мы орали дикими голосами, подражая Тарзану, и прыгали по веткам не хуже обезьян. Худая и цепкая, я потрясала такую же мелюзгу, как я сама, залезая выше всех. Тогда мне было 10, а сейчас 17лет. Но я по-прежнему худая и цепкая с маленькой лисьей физиономией. Теперь сидеть стало комфортнее. Я согрелась, захотела спать. Это было опасно: засыпая, я разжимала руки, которыми держалась за ствол. Чтобы не грохнуться с дерева, привязала себя к стволу дорогим павлопосадским платком. Дождь унёсся из леса, оставив мёртвую тишину вокруг, которая настораживала и казалась ещё опасней, чем шорохи, потрескивания и тайные вздохи земли. (От них я невольно поджимала ноги). И ночь задышала сырой прохладой, спрятав в чёрный плащ звёзды и луну. Странное чувство испытывала я, сознавая умом всю комедийность и одновременно жутковатую нелепость своего положения. К нему в глубине какой-то извилины примешивалось тайное желание поделиться с живым миром переживаемым событием. Я засыпала на несколько минут со страстной мечтой открыть глаза и очнуться от морока. Но ничего не менялось. Всё тот же густой мрак, и всё так же я сижу в немом беспредельном пространстве, обхватив руками толстый шершавый ствол. Хотелось вытянуть ноги, я ворочалась, чтобы найти удобное положение. Временами отчаяние и полное отупение сжимали тисками голову. И вот в какую-то минуту открыв глаза, я заметила как будто черноту ночи разбавили водой. Всё вокруг стало медленно сереть, бледнеть. Показались изломанные силуэты окружающих деревьев. Где-то невдалеке прозвучало знакомое «ку-ку». Я лихо спустилась вниз, схватила чемодан и, пройдя несколько шагов, быстро обнаружила потерянную дорогу. По ней уже ехал грузовик, громыхая пустым кузовом. Я выскочила наперерез ему, радостно замахав руками. Но грузовик, прибавив скорость, проскочил мимо. Утро уже поднималось с корточек, серая мгла рассеивалась в лучах пробивающегося через кроны деревьев солнца. Мокрая трава забрызгала мои парусиновые тапочки, и они чавкали при каждом шаге. Я бодро шагала по дороге в Чириково. Самая ранняя перекличка петухов подстёгивала мокрые ноги. Лес кончился неожиданно, открыв широкую долину реки с деревянными домами по обоим её берегам. Река спокойно лежала в низине, покрытой ковром луговых лютиков. Я решила умыться перед тем, как встретиться с родственниками. Наклонилась к воде и, увидев своё отражение, расхохоталась. Вся голова в сучках и листьях. Кофта застёгнута на пуговицы, не соответствующие петлям, юбка порвана. Пришлось переодеться, умыть грязное лицо и причесать волосы.
– Ты чья? – спросила женщина, поражённая моим ранним явлением на краю села (было где-то пять часов утра). «Я Кузнецова Света», – отвечала я, устало оглядывая окрестности Чирикова.
– А как отца-то зовут?
– Александр Родионович.
– Папаня, не внучка ли Сокола залетела к нам? – обратилась с вопросом к подошедшему старику женщина.
Оказалась я доброй вестницей знаменитого на селе рода. Помнил «порядок» деда моего, «Родивона, по кличке Сокол», и моего отца-партизана, «Саню, который книжки пишет». Я подумать не могла, что так мне обрадуются! Весь «порядок», (так называли коренные сельчане свою улицу) по правому берегу Свияги, был заселён Кузнецовыми. Мне знаком был только один её представитель – дядя Алексей, двоюродный брат отца. В прошлом году он лежал в областной больнице с каким-то трудным названием диагноза. Сам он его называл просто: рак крови. Страшные эти слова произносил с мягкой улыбкой на лице, напоминающем лик Христа на иконах. Дополняли этот образ удивительно кроткие голубые глаза и светлая негустая бородка. Я навещала больного, приносила из дома белый хлеб с маслом, сахарный песок, заварку для чая.
– Ляксей в крайней избе живёт, – сказал старик, и они с дочкой пошли своей дорогой.
Семья дяди Алексея садилась завтракать, когда я открыла дверь. Сцена встречи представляла собой одну из вариаций картины Репина «Не ждали». Но через минуту, узнав меня, дядя Алексей оживился, усадил за стол, а женщина, его жена, захлопотала вокруг печи. Скоро она вынула из неё и поставила передо мной очередную горячую пышную ватрушку, занявшую всю большую миску. Рядом, не успела я оглянуться, оказалась огромная глиняная баклажка с парным молоком. Есть хотелось, но я не понимала, как приступить к столь обильной трапезе.
– Чаво же не ешь, брезгуешь? – спросила немного с вызовом женщина. С таким ироничным выражением спрашивали порой сельские жители городских гостей.
Дядя Алексей, целиком уложив круглую ватрушку на широкую ладонь, уже доедал её, прихлёбывая молоком. Он с укоризной взглянул на жену, улыбнулся мне и миролюбиво заключил:
– Маруся, гостья-то городская. Тама этаку порцию надвое делят.
– Даже на четыре порции, – подхватила я, обрадовавшись своевременной подмоге.
– Зато худуща!
– Не худущая, а изящная, – поправил её красивый парень, держа, как и отец, ватрушку на широкой ладони. Молоко капало с его бороды.
– Сынок, поспешай на работу! Я следом. Тока рубани гусака, у тебя силищи больше, – дядя Алексей мотнул головой в сторону сына и с гордостью закончил:
– Мой старшой, Борис. Тока с армии вернулся.
– А младшенького следом отправили туды же, в ракетные войска, – запричитала тётя Маруся.
Её тёмное скуластое лицо скуксилось, чтобы привычно поплакать о «младшеньком», но Борис насупился, утёр рукавом светлую, как у отца, бородёнку, и вышел, хлопнув дверью. Дядя Алексей с женой Марусей ещё о чём-то говорили. Звуки их голосов слились, превратились в монотонный гул и исчезли.
Я проснулась через день на печи среди мешочков с сушёной тыквой, свёклой и семечками подсолнуха. Пахло кореньями, развешанными на бечёвке в углу просторной лежанки. Подо мной истёртая доха из козьего меха, а голова утопает на самодельной подушке из куриного пуха. Полностью я осознала реальность, услышав приглушённый разговор двух женщин.
– Петька матери сказывал, а она мне…Чаво ему брехать? Бригадир лишнюю «палочку» за то не поставит. Оборотень, чай, не впервой кажет себя. А девчонка без просыпу до сих пор?
– Как Борька затащил её на печь,… – тётя Маруся понизила голос, – Ляксей будил её вчерась, она молока испила, с печи не слезая.
– Рано заявилась девка, автобус через Павловку позднее приходит.
Я нарочито громко зевнула, дав понять о своём пробуждение, и высунула голову, откинув ситцевый полог.
– С автобуса я слезла, сюда пешком шла. Дядю Гришу спросите, заходила к нему на Выселках.
Женщины онемели, уставившись на меня.
– Ты, девка, чаво-то путаешь, – сказала соседка тёти Маруси и покосилась на неё.
– Сюды пешим ходом за день не дойдёшь, гостьюшка, – хмурясь, подтвердила тётя Маруся.
– За день и не дошла, в лесу ночевала, – парировала я, слезая с печи.
Женщины красноречиво переглянулись, после чего соседка перекрестилась и поспешила к выходу. А тётя Маруся молча поставила передо мной большую миску супа с гусиным мясом. Шумно открылась дверь, и вошёл Борис, занеся в избу запах бензина с запахом поля. В руках держал смятый букетик ромашки с луговой геранью, среди которых желтели плотные соцветия пижмы и алел Иван – чай.
– Сестре городской принёс, чать мы культурные сродники, – как бы оправдываясь, сказал он матери и протянул мне букет, смеясь глазами.
– Допытайся, как ето сестра твоя в лесу ночевала, – неодобрительно кинула в ответ тётя Маруся. Борис уставился на меня: – Правда что ли?
– Правда! На дереве сидела.
Я с удовольствием доела суп, отказалась от тушёной капусты с грибами и принялась за чай с мёдом.
– А Его видала?
– Кого?
– Оборотня! Объявился и за машиной бёг. Петька матери сказал, а она всей деревне растрепала.
Несколько минут я молча переваривала это сообщение. Такого поворота, какой подсказали мне мои «сродники», для потехи лучше не придумать.
– Видала! В сучках да во мху прятался и выл.
Тётя Маруся присела на табуретку, побледнев, а Борис стал серьёзным.
– Как выл? По-волчьи, а ты чё?
– Я на дерево забралась.
– Мамка, Он её испужал, потому сеструха на печи и бормотала про волка.
– Царица небесная! СтрЕльнуть бы в него серебряной пулей, чтобы обернулся пропащим Фёдором.
И она наскоро поведала мне о судьбе «пропащего Фёдора», который «не токмо выл на деревне, но и залезал в постели к девкам, чтобы до смерти защекотать».
– Фёдор в город подался, – подал голос Борис, – его видали на барахолке пьяным. А девки с ним шутки шутили, хохотали над его немочью мужицкой.
При этих словах Борис смутился, глянул на меня искоса и пошёл в баню отмывать рабочий пот. Баню «сродники» топили каждый день, но «окромя» субботы не в полную мощь, чтобы париться, а чтобы горшки-чугунки чистить да ноги-руки отмывать. Вернулся Борис красавцем, подсел ко мне, приобнял:
– Шут с ним, с оборотнем, айда на танцы. Гармонь у нашего артиста поёт, как «пианина». В городе танцы под оркестр с ударником. А у нас тоже веселО, сама увидишь.
Мы разговорились. Он был прост и лёгок в общении, не подозревая, кажется, о пригожести своего лица. Молодость в нём заявляла о себе в полную силу. Сияли доверчиво голубые глаза, ровная чистая кожа золотилась от загара, золотились кудри и ещё прозрачная бородка. Приятно было сидеть с братом – красавцем, высоким и сильным, служившим под Мурманском в ракетных войсках. Но чего-то в образе брата мне не хватало для полноты героического восприятия. Славянская мягкость черт лица и простодушие сельского жителя лишали его мужественности. Такими были два Леонида – Харитонов и Быков из фильмов моего времени.
Дядя Алексей «заявился» к ужину с новостью об оборотне, гуляющей по деревне из дома в дом. Он смиренно поглощал огромные порции обеда, тихо поглядывая на гостью кроткими голубыми глазами. Наконец, с улыбкой спросил:
– Как папанька твой? Пишет про войну али другую книгу зачал? Я ответила не очень прилежно, напряжённо решая трудную задачу, связанную со сборами на танцы. Юбка моя порвана, кофта требовала стирки после ночёвки на дереве. Он заметил и вздохнул:
– Беда с тобой! Не знай, как добралась до нас…Одной-то ночью в лесу опасно. Хотя фулюганы у нас не водятся. Зато бают, оборотень шляется.
Я слушала дядю Алексея в пол-уха, роясь в чемодане. Борис уже ждал меня за порогом избы. Одела цветной халатик, опоясала его белым кожаным ремнём, и получилось как бы платье. На шею надела стеклянные бусы. Волосы заплела в косицу и уложила на затылке. Две тонкие прядки у висков наскоро завила, накалив в печи гвоздь. Тётя Маруся помогла в этом последнем штрихе, сопровождая его неподдельным изумлением:
– Спалишь волосёнки- то! Не больно ими богата!
А Борису я понравилась. Он сказал, что в клубе я буду самой нарядной, но танцует он «завсегда» только с Фросей. Фрося его невеста. (Я огорчилась ненадолго: в городе меня ждал парень с замечательным именем Лев). Молодёжь в клубе толкалась беспорядочно и шумно. У стенки стояла полная девушка, много старше меня. Таких называют «перестарками». Она вспыхнула, не скрывая радости, увидев Бориса. Он подвёл меня к ней, и мы познакомились довольно чопорно, пожав друг другу руки. У Фроси было большое лицо с крупным носом и крупными губами. Но нижнюю часть лица искупали высокие длинными брови на выпуклом лбу, под которыми испуганными зверьками жили тёмные глаза. Они то прятались в густых пушистых ресницах, то открывались, выдавая чарующую глубину мерцания. Борис исчез, пообещав скоро привести Петьку. В его отсутствии Фрося успела сообщить, что она сирота, училась на ихтиолога и будет разводить рыб в Белозерских водоёмах. Сюда приехала продать дом пятистенок, оставшийся от бабушки. Чудесные глаза Фроси испуганно вскинули мохнатые ресницы:
– Не скажи его мамане, что мы вскорости уедем! Она, пока малОй из армии не придёт, Борю-то, ни в жисть не отпустит. Он тракторист, трудодни большие зарабатывает... и вообще отрада для родителёв. Последние слова Фрося произнесла, как бы извиняясь за уличение родителей в корысти.
Вернулся Борис с приземистым парнем, каких называют деревенскими увальнями. Тот встал передо мной, переминаясь с ноги на ногу.
– Не буду я сказывать про оборотня, надоели. Век бы его не видать! – выпалил две фразы и устал, отвернулся.
Я сама пригласила Петьку на танец, он послушно повёл, раскачиваясь корпусом, неуклюже передвигая ногами. Борис с Фросей, прижавшись друг к другу, легко двигались среди тесноты танцующих пар и шептались, поглядывая на меня. Петька с сонным выражением лица всё раскачивал меня слева на право, пока гармонист, сидя на подмостках, не закончил один из хитов Эдиты Пьех: «Ничего не вижу, ничего не слышу, ничего не знаю, ничего никому не скажу». У бледного с узкими плечами гармониста в руках была самая популярная гармонь хромка с тональностью мажорной гаммы. (В этом я разбиралась, благодаря дружку Льву, который посещал музыкальный кружок). Скучные танцы закончились, деревенская молодёжь разбрелась.
– А почему у гармониста валенки свисали с подмостков, лето ведь? – спросила я у Петьки – «провожатого» до дома. (В деревне парня, провожающего девушку, называли коротко и ясно – провожатый).
Борис предварительно наказал ему блюсти жанр ухаживания, то есть проводить меня до дома. Сами же влюблённые степенно зашагали в другую сторону.
– У его ног нет. Валенки не для согрева, а для блезиру.
Я не стала продолжать тему, содрогнувшись от сострадания к искусному гармонисту. Он действительно играл превосходно. Дошли до дома быстро. Был поздний вечер конца августа, я чувствовала спиной зябкую прохладу, а грудью под лёгким халатом и без лифчика – полную безучастность к Петьке. Потому с радостью нырнула в тёмные сени, в которых через несколько шагов нащупала дверь в кухню, где меня ждала тёплая печь.
– Приятный запах горячих пирогов щекотал мои ноздри, я с удовольствием вдыхала его, просыпаясь. Заглянула с печи в окошко. Там разгоралась заря.
– Тётя Маруся, ещё так рано, а у вас пироги! Как это?
– Так это! Тесто в кадушке подошло. И не рано, пять часов на ходиках. Давай спрыгивай к столу. Вчерась без ужина легла.
Я не заставила себя уговаривать. На столе кипел самовар, на макушке его стоял старый фаянсовый чайник для заварки. Я уже знала, что в нём не грузинский чай, а травы – зверобой с душицей. Но начинка в пироге не была мне известна.
– Нонче пироги с тыквою, – догадалась пояснить тётя Маруся, поймав мой изучающий взгляд. Тыкву сушону в молоке размочила… Вот тебе и начинка.
Кроме нас в доме никого не было, если не считать двух серых кошек, валяющихся на домотканых половиках.
– На работе мои мужики. И я уж корову подоила. А Борис-то по воскресеньям вовсе не спит. Дело молодое, гулят…
– Так сегодня понедельник? Мне домой надо. Следующий понедельник 1-е сентября. Я в 10 класс пойду.
– Надо тебе тогда со сродниками познакомиться, – заволновалась тётя Маруся, – по порядку пройди, поздоровкайся. Дядя Ляксей проведёт по всем шабрам. Кузнецовы – корень, от него все пошли – тётки да братьЯ с сёстрами двоюродными. Здеся все они у отца твоего. Задумалась и добавила:
– Чать не с пустыми руками домой возвернёшься: Вилковы капусту насолили, Григорий рыжиков ведро набрал, Клава куриных яиц передаст, а мы мёду да тушку гусака. У твоего дяди Ляксея ульи в поле с гречихой не зазря стоят…
Мы чаёвничали с тётей Марусей, и я неохотно, но рассказала, как неделю гостила в Кузоватово у двоюродной сестры моего отца, тёти Нюры. В Кузоватово у неё старый домик, где она живёт с мужем, дядей Васей. Тётя Маруся оживилась, перебила:
– По молодости ездили мы в базарные дни да по праздникам в Кузоватово. Там ещё бабушка Ляксея, Мария Прокопьевна, жива была да сестра Нюра, да помню мальчонку Юрика. (Тесен мир: через 15лет я случайно встретилась с доктором Юрием в Сухуми, торопливо поговорили и навсегда расстались).
Я глядела в светлеющие окна за цветастой занавеской, чувствуя неприятный прилив хлынувших воспоминаний. Будто села под бормашину.
– Поначалу, – хмуро продолжила я, – понравилось учиться доить корову, готовить варенье из ирги, мыть в горячей бане волосы крапивой. Хохотали с тётей Нюрой над дядей Васей, который ел яйца со скорлупой и поливал огород под дождём. Мы смеёмся, а он плачет… Тогда я догадалась, что он больной, а тётя Нюра говорит, он так «шуткует». Стала уговаривать: «везите в Карамзинку!» Она осерчала.
– Это что же за хвороба? – Тётя Маруся слушает внимательно. Для неё известной была лишь одна серьёзная болезнь, которую пережил её «святой Алексий», человек божий. (Так она с ласковой насмешкой называла мужа).
– Названия не знаю. Психическое заболевание. Выучусь на врача, тогда скажу. (Если заглянуть вперёд, то дядю Васю всё же отправили в Карамзинку, где он скоро умер).
Я замолчала, вспоминая, как подалась в бега: сказала тёте Нюре, что еду в Ульяновск, а сама сошла на первой же остановке автобуса и пешим ходом отправилась к самому дорогому уголку жизни моего отца.
Семнадцать лет! Возраст острых переживаний и скорых забвений. Отойдя на километр от автобусной остановки, я оказалась в дивном мире широкого поля ещё без явных следов увядания, насыщенного до краёв воздухом свободы. Незатейливые шапки клевера краснели, радуя глаз; желтела мать-мачеха, синела, споря с небом погожего дня, солнцева трава – цикорий, жгуче пламенела басурманская трава – чертополох – всю эту живописную палитру разноцветья со всплесками белого тысячелистника восхитительно преподносила скромная природа Среднего Поволжья. Бабочки порхали, гудели шмели и легкокрылый ветер сновал между травой, разнося пряные запахи августа. Я опьянела от радости жизни, от предчувствия дальнего счастья. Села на пригорок и закрыла глаза. Солнце пробивало веки и струилось горячими потоками по телу. Я знала, что совершаю нечто особенное, из ряда вон выходящее – иду в неизвестность, ломаю стереотипы своей картины мира, в которой я послушная и робкая девочка. И от этого сердце ликовало, я захлёбывалась восторгом свободы и своей небывалой решимостью. Я шла легко и быстро по просёлочным дорогам мимо убранных полей со щетиной стерни, мимо деревень с жирной грязью дорог, мимо гладких лугов со стогами сена. Когда чувства притупились от новизны впечатлений, несколько встреч оживили поход. Первой была девушка чуть старше, но здоровее меня с ребёнком на руках. Я спросила, чей ребёнок, и она гордо ответила: мой! Зависть к юной матери прошила меня насквозь, и я, надув щёки, заявила, что тоже имею сына и спешу к нему. Сладкой была та короткая минутка! Спутница кинула в мою сторону быстрый ироничный взгляд, подняв одну бровь. «Чем кормишь-то, доходяга?» Это был убийственный вопрос. Астеничное телосложение – моя ахиллесова пята. Но я твёрдо знала: в узкой грудной клетке моей долгие годы будет биться, качать и гнать кровь сильная сердечная мышца. Уязвлённое самолюбие утешила и умиротворила встреча с председателем колхоза на двуколке. Лошадёнка бодро тащила в ней усатого нестарого мужчину, точь в точь как в кинофильме «Кубанские казаки».
– Садись, красавица, куда путь держишь?
– Спасибо, Гордей Гордеевич, в Чириково. Далеко до него?
Мужчина рассмеялся.
– Крутят у нас это кино и Гордеем обзывают, право слово! До Чириково вёрст восемь, не менее. Но я не туда, мне вон до поворота, к коровнику. Прокатил бы тебя, птаха, но, прости, дела…
А третья встреча состоялась на Выселках у дяди Гриши, родного брата моего деда. Выселки – это маленькое поселение из нескольких домов. Запомнила только костистого старика в неопрятной «одёжке», его лохматые брови, лысый белый череп и неприязненный взгляд, когда я назвалась внучкой Родиона. (Позднее узнала, что этот брат десятерых детей из династии Кузнецовых был тем, про кого говорят: «в семье не без урода»).
Равнинная местность под вечер упёрлась в стену густого леса. Большое солнце повисло на верхушках деревьев, разбрызгивая затухающие лучи. Грудились тучи, и дорога через лес становилась всё трудней. Я спотыкалась усталыми ногами о коряги мощных корней, кусты цеплялись за подол платья, дорожный чемоданчик скрипел, и самое страшное – вдруг наступила кромешная тьма: в лесу нет заката. С дороги я сбилась, столкнувшись с каким-то деревом, и села под него. Но было неуютно от сознания полной незащищённости перед разнузданной стихией ночного леса. Мелькали светлые тени, тяжело хрустели под чьими-то ногами сучья, кто-то смачно жевал. Волки! Обострившийся слух ловил тысячезвучную жизнь, вспоротую ночью. Я вскочила, обхватила толстый ствол руками и, ломая ногти, царапая ноги, забралась на дерево.
– Не волки, а оборотень тебя обхаживал, – убеждённо сказала тётя Маруся, слушая и гремя чугунками. (В деревне утро самая деловая часть суток).
Я попросила иглу с ниткой и стала штопать свою юбку – клёш. В ней, когда суетливый день благополучно завершился, вместе с дядей Алексеем прошлась по «порядку» Кузнецовых. Это был удивительный калейдоскоп лиц, голосов, имён. Я радостно ахала: сколько у меня родни! Но что из того? Штормовые ветра жизни, словно пушинки с одуванчика, разносят людские судьбы, а отчалив от родных берегов, люди порой надолго теряют память о дорогих именах и лицах.
Брат Борис решил после работы прокатить меня на своём гусеничном тракторе. Трактор был не новый, но ухоженный, внутри имелось два места, на которые мы уселись. Борис увлечённо рассказывал о своём друге Харьковского производства с мощностью в 75 лошадиных сил. Я изо всех сил пыталась казаться крайне заинтересованной четырёхцилиндровым двигателем трактора. А он пыхтел и тряс нас, везя по земляным кочкам. С Борисом было весело, хотя в огромном пустом чёрном поле мы были одни. Дурачась, громко запели «прокати нас, Петруша, на тракторе, до околицы нас прокати». Тут Борис и вспомнил про Петьку и оборотня. Спросил, говорил ли он со мной о нём.
– Нет, сразу заявил: «Век бы его не видеть!».
– А ты попытай его, обалдуя. Так его наш председатель зовёт. Хороший у нас председатель, Иван Ильич. В оборотней не верит, ругает комсомольцев за «вековые предрассудки». Зря нас в комсомол скопом затаскивали. Не всем там место…
Борис помолчал, решая что-то, и продолжил:
– Петьку вскорости в армию загребут. Хотя он для строевой подготовки не годен, малахольный. Попытай его, сеструха!
Борис подвёз меня к дому Петьки, вызвал его во двор «на разговор», и под предлогом завезти трактор в МТС, удалился. Петька удивлённо таращился на меня:
– Я в ухажёры не набивался к тебе. Ты городска, – пробасил он.
– Да я и не мечтаю о такой чести, Петя. Ты про оборотня сказал «век бы его не видеть», а вот свиделись!
– Где он, проклятущий?
– Перед тобой! Я и есть Оборотень.
Петька измерил меня коротким взглядом, отвернулся и пробурчал:
– Борис подослал кураж устроить?
– Нет, Петя, он и сам того не знает, что я – Оборотень.
– Всё он знат! Меня трусом обзыват. А я тожа в армию годен, как он да евоный брательник Вовка. Того весной призвали, на год меня старше.
В сонных глазах Петьки мелькнул интерес:
– Ежели ты Оборотень, то сказывай, как в девчачий облик перекинулся?
Была я разочарована, ждала эффектного, как фейерверк, эпилога, желала позабавиться над Петькой. Не получилось! Коротко рассказала свою историю, попеняла, что комсомолец распускает слухи.
– Это мамка моя придумала. Я только заикнулся, про «чудо в перьях» что, мол, оно спозаранку из лесу кинулось под машину. Знал бы, что девчонка, адресок попросил. В армии все с девчонками переписываются…
Петька неожиданно быстро преобразился из деревенского увальня в молодецкого хвата.
– Айда провожу, темень уже. По нашим дорогам на каблучках спотыкнёшься. А то и на Оборотня нарвёшься.
Я не видела, но по голосу слышала, что он улыбается во весь рот.
После отъезда из Чириково я получила первое и последнее письмо от Бориса. Он писал, что малахольный Петька попал в танковые войска: недаром был «водилой» полуторки, что с Фросей он по-прежнему «дружит», что мать с отцом шлют привет и желают добра «в твоей молодой и счастливой жизни». В конце была спешная добавка с расчётом на юмор: «Петька, как его провожали, мечту свою выдал – повидать в лесу того Оборотня». Письма дяди Алексея со множеством ошибок отличались особой заштампованностью. Он писал: «Добрый день или вечер, дорогие сродники! Во первых строках своего короткого письма передаю привет от суженой моей Маруси, от сыновей Бориса и Владимира, а также от семьи Вилковых, Сараниных, Лукьяновых, Коренковых и далее шли перечисления на пол-листа… Сообщалось о значимых переменах (кто женился, у кого кто родился, кто помер). Летом уведомлял об урожаях, звал в гости. Кончались письма неизменной пословицей: «жду ответа, как соловей лета». Через три года он умрёт с диагнозом хронический лимфолейкоз, Борис с Фросей перекочуют в Белозерье, а затем и на Украину. Тётя Маруся проживёт долгую жизнь. О судьбе Петьки ничего не известно.